Валерий Леонтьев
 
 

Пресса

2012-02-15
СКОРЕЕ БЫ ЛЕТО – И В КИЕВ!»

Мы созвонились в тот день, когда Валерию Яковлевичу вручили очередную награду – орден Почёта – и начала я, естественно, с поздравлений. «Спасибо, - ответил он. – Этим орденом меня наградили ещё в начале года, правда, так получалось, что я был то на Сахалине, то в Хабаровске, то вообще за границей и получил его лишь сегодня. Но внимание со стороны государства в любом случае греет самолюбие».

– Вы полдня провели в студии. Над новой программой работаете?
– К творческому вечеру поэта Леонида Дербенёва записывал его песню. Не новую – из старого фильма «31 июля»: «Ищу тебя». А новая программа – вещь довольно опасная. Уверяю вас: если я её сделаю, приеду, скажем, в Киев и спою 25 новых песен, меня просто заплюют. Люди любят то, что они любят, поэтому я всегда нахожусь в сложной ситуации и пытаюсь в разумных дозах соединять песни, любимые публикой, и новый материал, который мне необходим. Я же не могу петь 40 лет «Ярмарку» или «Дельтаплан»?
Сейчас, например, хочу исполнить что-нибудь испанское. Итальянские и английские вещи уже были, французские и украинские – тоже. Пора и на испанской мове что-нибудь сообразить.
– Очень много воспоминаний у вас связано с Киевом. Вы даже песню когда-то пели: «А мне всё Киев будет сниться. Ты приходи ко мне во сне через границы за границы…»
– …а ещё раньше, давным-давно, во Дворце спорта в Киеве (напевает): «Знову цвiтуть каштани…»
С огромным удовольствием приехал бы к вам отдохнуть, но только я очень хочу, чтобы это произошло летом. Я бы погулял по Киеву, покатался на лодочке по Днепру, посидел бы на Подоле в маленькой уютной кафешке, походил по Андреевскому спуску, где художники продают свои картины, которые ещё не просохли – вот только-только последний мазок положили… Чудесные места! Брусчатка, отсутствие асфальта, каштаны… Скорее бы лето – и в Киев!
Мне очень нравился район около старого Дома звукозаписи (ул. Леонида Первомайского на Печерске). Вот когда в горку поднимаешься, испытываешь необыкновенный комфорт, в душе такое равновесие наступает. Кончу-Заспу люблю: многие друзья там живут. Очень красивое место, потрясающее. Там можно проспать целые сутки, потому что тебя никто не потревожит, ни один лишний звук.
– Разве что соловей…
– Ну, соловья ещё можно вынести. Больше – никого.
– То есть ваша любимая музыка – тишина?
– Совершенно точно. Ну, не полная, в полной тишине можно двинуться умом, а всё, что происходит в природе, - замечательно. Я, например, очень люблю грозу. Если она начинается, жду, когда уже так шандарахнет, чтобы уши заложило! Очень люблю гром, молнию, и чем дольше она сверкает, тем больше захватывает дух: сколько ещё будет сверкать, сколько ещё вот так, без паузы? Обожаю шум ветра, дождя. Когда ночью просыпаюсь оттого, что дождь бьёт по крыше, радуюсь.
– Не могу не спросить о городе, который рядом с Киевом и который опустел почти 25 лет назад. В прессе упоминалось, что вы давали концерты в Чернобыле, но в подробности вы вдаётесь редко…
– Да, выступал. Месяца через три после трагедии. В конце апреля рвануло, а в начале августа я поехал. Сперва был запланирован концерт в Зелёном Мысе – для ликвидаторов. Они жили там на дебаркадерах, кораблях, которые стояли на Днепре, потому что больше негде было спать.
Мы приехали, случилась авария – не было света, но до двух часов ночи люди не расходились, ждали, когда включат электричество. А на следующий день состоялся концерт в Чернобыле, в городском доме культуры. Как сейчас помню, в четыре часа дня. Были открыты окна: жара! За окнами люди стояли (это был первый этаж, я их видел). Зал забит, много людей в белых халатах: и врачи, и техники… Концерт снимало украинское телевидение, и они его показывали, а куда потом дели, никто не знает. Я пытался найти, но безуспешно. Просто раньше существовала одна широкая плёнка – бобина, и на неё концерт писали. Показали, надо писать следующий, значит, куда? Поверх!
– Что подтолкнуло ехать в Чернобыль? Не все же решались…
– Для меня это не было проявлением какого-то героизма или силы духа, я об этом не задумывался. Просто хотелось это сделать, хотелось увидеть. Там были кошки, сидящие на заборах. Темнота. Глазницы окон. Брошенные жилища, открытые двери… Пугающая картина. Ночью, когда мы ехали, вспоминал «Пикник на обочине» Стругацких.
– Радиации не боялись?
– Не знаю. Я совершенно отчаянный человек (смеётся). Когда мы возвращались, стоял пост на въезде в Киев – люди с дозиметрами измеряли уровень радиации. У меня в волосах было 30 миллирентген, я спросил: «А что делать?». – «Приедешь, - сказали, - в гостиницу – помой голову раз пять». Я приехал, была глухая ночь, голову мыть нечем. Пошёл к дежурной по этажу, а она: «Вы знаете, у нас есть только средство, которым мы моем ванны…». – «Ну, давайте». В общем, помыл пять раз голову средством для ванн и не знаю, что мне больше навредило: радиация или это средство. Но ничего, тьфу-тьфу-тьфу, пока, как видите, с волосами.
– Когда в Чернобыль отправлялась Алла Пугачёва, для неё проводили инструктаж: не брать цветы, а одежду, в которой выступала, сжечь. От поклонников она убегала…
– Меня никто не инструктировал, я брал от поклонников всё. Сам их обнимал, руки пожимал… И думаю, если бы со мной такой инструктаж провели, я всё равно бы не послушался.
– Государство вас как-то отметило? Хотя бы удостоверение чернобыльское дали?
– Ну, от государства дождаться привилегий – дело безнадёжное, а просить я не приучен, я всё как-то по Булгакову: «Ничего ни у кого не проси. Сами придут, и сами всё дадут». Но до сих пор не пришли.
– Наверное, не читали Булгакова.
– Кто их знает…
– Азиза рассказывала мне, что у неё есть удостоверение участника боевых действий в Афганистане: она там с концертами выступала. Вы ведь тоже там были…
– О да! Целый месяц протрубил. Но удостоверение не выдали. Меня же туда никто не посылал, мне просто в 85-м году запретили петь песню «Афганский ветер», потому что в ней были слова: «Зачем стучишься, похоронка, в панельный дом?»
Вызвали куда надо, провели беседу о том, что нет никаких похоронок, что у нас существует контингент, который не воюет, а просто находится на территории Афганистана. И я попросил, чтобы меня послали от Министерства культуры в командировку – убедиться, чем этот контингент занимается.
Ответ на свой вопрос я получил сразу. Во-первых, наш пассажирский Ту-134 отстреливался тепловыми ракетами, чтобы сбить с курса ракеты «земля-воздух», во-вторых, когда мы разгружали аппаратуру, на её место загружали гробы…
Самое большое потрясение в жизни – это видеть смерть. А я видел, я ведь и в госпиталях пел. Смотрел на окровавленных людей, которых везли в реанимацию, на тех, кого спасли, и тех, кого не удалось спасти. Ходил по палатам: люди-то в основном тяжёлые, не все могли прийти в красный уголок на концерт. Поэтому меня просили заходить в каждую палату – просто поздороваться с ними, с лежачими.
Я здоровался, подписывал какие-то открытки, разговаривал… Помню, к одному парню подошёл, а его сосед по койке говорит: «Да ты садись, садись к нему на кровать. У него всё равно ног нет…».
И в Афганистане, и в Чернобыле была одна и та же беда: из благополучной советской действительности люди попали в жуткую мясорубку. Причём не знали, куда едут, даже не подозревали, что они всего лишь пушечное мясо.
– Кто-то из тех, для кого вы тогда пели, походит на концертах сейчас?
– Чернобыльцы – нет. А вот афганцы бывают. Приносят фотографии – я много фотографировался: перед концертом, после… И я рад, что они выжили, что могут подойти ко мне с этой фотографией.
– Вы регулярно посещаете США и Испанию. Скажите, кто нашему человеку ближе – американцы или испанцы?
– Да чёрт его знает. По безалаберности – испанцы (смеётся). Американцы собраннее, не такие гуляки, а испанцы любят погулять, как мы.
– Один мой знакомый, живущий в Штатах, говорит: «Всё там хорошо, только водки в час ночи не с кем выпить».
– Это да, в Америке не с кем. Там всё урезонено, узаконено, люди уважают личное время друг друга, берегут свой очаг и к чужому семейному очагу относятся трепетно.
– За границей вас реже узнают, можете почувствовать себя человеком, а не только звездой…
– …и даже не расчёсываться утром. Умылся, зубы почистил, какую-то кепчонку нахлобучил – и вперёд. Недавно в Испании обувь купил новую, натёр правую ногу. Так я эту обувку просто сбросил с правой ноги и пошёл только в левой. Свобода – потрясающее чувство! За рубеж стоить ездить хотя бы потому, что там нет ощущения, что за тобой следят сотни глаз, ты должен выглядеть, соответствовать статусу.
– Тяжело всё время соответствовать?
– Тяжело первые 30 лет, а потом ничего. Привыкаешь…




Я не помню уже, где однажды бывал,
Перепутались вехи и дали.
Я немало дорог на веку повидал,
Но одну позабуду едва ли.

Каждый метр кричит, даже каждый аршин,
Ей обочины вторят с упрёком.
А по ней, а по ней – вереницы машин,
День и ночь бесконечным потоком…

Провода не гудят, и на них не сидят,
Не ворчат по-хозяйски вороны.
Изумлённые сосны с испугом глядят
На свои обнажённые кроны.

Белый аист крылом не касается крыш.
Ну за что эта участь дороге?
Ощущать пустоту, слышать горькую тишь
И болеть состояньем тревоги.

Постарела трава, а в назначенный срок
Не поёт беспризорное поле.
Ах, дорога тревог, ах, дорога тревог,
Не завидую я твоей доле…

Ты прости нас, земля, ты, конечно, права –
Мы ещё не ушли от порога.
Всё спасения ждёт и лишь только жива
Из Чернобыля в Припять дорога…




Сквозь дождём забрызганные стёкла
Мир мне кажется рябым;
Я гляжу: ничто в нём не поблёкло
И не сделалось чужим.

Только зелень стала чуть зловещей,
Словно пролит купорос,
Но зато рисуется в ней резче
Круглый куст кровавых роз.

Капли в лужах плещутся размерней
И бормочут свой псалом,
Как монашенки в часы вечерни,
Торопливым голоском.

Слава, слава небу в тучах чёрных!
То – река весною, где
Вместо рыб стволы деревьев горных
В мутной мечутся воде.

В гиблых омутах волшебных мельниц
Ржанье бешеных коней,
И душе, несчастнейшей из пленниц,
Так и легче, и вольней.



2012-02-08
КАК ТРУДНО БЫТЬ СОБОЙ

Вот уж никогда не думал, что популярность может порой становиться жестокой и обретать удивительно нелепые формы. Именно поэтому рассказ о встрече с Валерием Леонтьевым хочу начать с незатейливого эпизода, свидетелем которого мне довелось стать.
…Часа три мы разговаривали с Леонтьевым в люксе гостиницы «Россия», и когда, казалось, он ответил на все мои вопросы и можно было уже раскланяться, зазвонил телефон, кто-то сообщил, что к репетиции всё готово и Валерию пора на сцену.
Мы спустились вниз и, продолжая только что прерванный разговор, направились через двор гостиницы к служебному входу Центрального концертного зала. Я просто не заметил, как перед нами неожиданно оказалась группа девушек. «Охотницы за автографами», - мелькнула мысль. Но тут одна из них, видимо, самая смелая, шагнула вперёд и заученно отчеканила:
– Валерий Яковлевич, нам нужно с вами серьёзно поговорить о работе клуба «Верооко». Необходимо обсудить его дальнейшие планы в деле пропаганды и популяризации вашего искусства…
Только теперь я обратил внимание, что на груди у всех девушек был приколот круглый значок: в центре – фотопортрет Валерия Леонтьева, а по периметру – надпись: «Ленинградский музыкальный клуб «Верооко». В честь одной из его песен назвали, что ли? Мне показалось, что не только я, но даже Валерий оторопел от такого неожиданного предложения. А самая смелая, воспользовавшись паузой, пустилась торопливо развивать свою мысль:
– В прошлом месяце в двух районах Ленинграда мы провели выставки о вашем творчестве. На специальных стендах были вывешены фотографии различных этапов вашей жизни, снимки, сделанные во время гастролей по городам, странам, афиши. Посетителям выставок мы прочли лекции о вас и ваших дальнейших творческих планах…
– Ну, если вы знаете всё даже о моих дальнейших творческих планах, о которых у меня самого, честно говоря, довольно расплывчатые представления, то вряд ли вам нужны мои советы…
Решив, что такой ловкий словесный пассаж позволил ему удачно завершить импровизированную беседу, Леонтьев хотел двинуться дальше. Но не тут-то было…
Из-за спин девушек вперёд выступила женщина в возрасте, годившаяся ему не то что в матери, а, пожалуй, в бабушки.
– Валерий Яковлевич, - сказала она решительно, - как один из руководителей клуба «Верооко», - она назвала свой пост, который в данной ситуации звучал довольно комично, - я хочу сказать, что мы ведём очень нужную, серьёзную и плодотворную работу. Разговор с вами поможет нам поднять её на новую ступень…
– Хорошо. Что нужно для такого разговора?
– Главное – время, ну и, естественно, место…
– Сейчас у меня репетиция, вслед за нею почти сразу же концерт. Я освобожусь часов в одиннадцать, когда у меня не останется сил ни на какие разговоры. Чтобы посидеть, поговорить, нужна, видимо, мебель, я же её с собой не ношу…
– Мы могли бы подняться к вам в номер…
Возразить против такого убийственного в своей простоте довода Леонтьеву было нечего.
– А-а-а… - как-то потерянно и безнадёжно протянул он и, рубанув по воздуху рукой, заторопился к двери с надписью «Служебный вход».
А я задержался…
– Неужели, - спрашиваю, - вы ехали из Ленинграда в Москву только для разговора с Леонтьевым?
– Конечно, ради него. Взяли отгулы и приехали.
По тону ответа чувствовалось, что мой вопрос их удивил, тогда как собственный приезд казался предельно понятным и логичным.
– А вот те девушки, ваши подруги? – Я кивнул на другие группки, торчавшие тут же, во дворе, и с ревнивой внимательностью наблюдавшие за только что разыгравшейся сценкой.
– Нет, это не ленинградки. Они приехали из Одессы, Киева, Тулы, ещё откуда-то. У них там свои клубы имени Валерия Леонтьева, но до нашего им далеко, - ответили мне с нескрываемой гордостью более удачливые конкуренты. – Кстати, не могли бы вы помочь нам встретиться с Леонтьевым?
Я счёл за благо ретироваться.
Позже, вспоминая эту встречу и другие занятные эпизоды подобного плана, рассказанные Валерием и его друзьями, я понял, что это вовсе не набор каких-то анекдотических казусов, способных стать лишь поводом для смеха. Истеричное бескультурье, доведённое до экзальтации преклонение перед кумирами – какой бы области это ни касалось: спорта ли, искусства ли, - не такое уж безобидное явление. Вспомним разнузданные выходки футбольных фанатов. Думаю, кликушество вокруг популярных артистов ничем не лучше.
Вот пример из самых безобидных. В одном из наших городов есть две соперничающие между собой группы поклонниц Леонтьева. Во время его гастролей в этом городе обе группы заключают между собой временное перемирие, материализованным олицетворением которого является торт объединённого производства, который они ежедневно пекут и по очереди преподносят своему любимцу. Небольшая деталь: одна группа поклонниц печёт коржи, другая готовит крем. Когда торт вручают хозяйки коржей, Валерий, выразив восхищение всем изделием, обязательно подчеркнёт, что на этот раз особенно удались коржи, а крем несколько уступает. Зато на следующий день он хвалит, как понимаете, крем. Думаете, это маленькая хитрость галантного мужчины? Ошибаетесь – элементарное благоразумие: попробовал бы он сказать иначе! На войне как на войне.
А теперь о самой беседе с Леонтьевым.
– Если не возражаете, Валерий, наш разговор мне хотелось бы начать с двух любопытных, на мой взгляд, фактов.
Первый. На все ваши предстоящие концерты в «России» билеты давно распроданы, что уже само по себе убедительно подтверждает вашу популярность у любителей эстрады, о чём вы и сами достаточно осведомлены.
Второй. Когда, готовясь к сегодняшней встрече, я решил подробнее ознакомиться с вашей творческой биографией, оказалось, что сделать это совсем непросто. Публикаций о вас мало, а содержащаяся в них информация весьма скупа. Правда, о вас ходит масса слухов, один глупее и невероятнее других. Однако строить на них представление об артисте, согласитесь, рискованно… Вот такой парадокс. С одной стороны, популярный артист Валерий Леонтьев, с другой – неизвестно откуда появившийся на нашей эстраде, неизвестно где и у кого учившийся, как формировавшийся певец Валерий Леонтьев.
– Вас это удивляет? Меня лично нисколько. То же самое можно сказать, пожалуй, о большинстве эстрадных артистов. О нас пишут редко. А если пишут – чаще ругают. И это мы делаем не так, и то, а как нужно делать, чтобы всё было «так», где и у кого этому научиться, никто толком порекомендовать не может.
– Между прочим, при поиске ваших «корней» я сделал ещё одно неожиданное открытие: о многих артистах и даже целых коллективах не только неизвестно, откуда они пришли на нашу эстраду, но, что особенно удивительно, невозможно узнать, куда они с неё уходят. Были, пользовались успехом, иные довольно часто мелькали на телеэкране – вдруг исчезли самым таинственным образом. Видимо, в этом есть своя логика. Скажите, Валерий, можно на примере вашего личного пути в искусстве понять эту логику, выявить некую общую закономерность в процессе становления эстрадного артиста, уяснить причины, по которым одни добиваются успеха, другие же, тоже вроде бы небесталанные, очень быстро сходят с небосклона, так и не засияв в полную силу?
– Думаю, можно. Потому что мой творческий путь во многом типичен. И трудности, которые приходилось преодолевать мне, пожалуй, в равной мере стояли перед каждым, кто решил посвятить себя эстраде…
– Тогда начнём с вашей биографии.
– Родился я в деревне Усть-Уса Коми АССР. Отец, ветеринарный врач, специализировался по северным оленям. А эти животные – постоянные кочевники. Вот и мы кочевали за ними следом. Помните, в своё время демонстрировался итальянский фильм «Они шли за солдатами»? Нам же всё время приходилось идти за оленями.
– В тундре приходилось бывать?
– Мы там жили. Тундра начиналась прямо от порога дома: карликовые деревца, мох, морошка. Прекрасный край – север Архангельской области. До сих пор любимое блюдо – строганина из мороженого оленьего мяса. Надо только мелко-мелко настрогать его, посолить и чуть-чуть уксусом… Короче, в мои детские годы ничто не провоцировало меня на то, чтобы избрать занятие, где нужно петь и танцевать. Весь уклад жизни нашей семьи нацеливал на другое: быть оленеводом.
Однако Север есть Север. В странствиях за своими любимыми оленями отец подорвал здоровье. Ему было всего пятьдесят два года, когда врачи рекомендовали сменить климат на более умеренный. Так мы оказались в волжском городе Юрьевец Ивановской области. Тут я пошёл в шестой класс, тут и окончил среднюю школу. И тогда встал вопрос: кем быть?
Сейчас модно говорить о профориентации школьников. Тогда же, двадцать лет назад, эта тема как-то даже не возникала. Во всяком случае, у нас, в Юрьевце. Каждый ориентировался по своему вкусу. Я почему-то мечтал стать океанологом. Знаете, всякие там экзотические острова, коралловые рифы, пальмы. Всё так далеко, призрачно и очень романтично. Однако где готовят на непонятную и красивую профессию океанолога, я не знал, поэтому после десятилетки решил идти учиться на артиста: в этой профессии, как мне казалось, я разбирался лучше всего, тем более что для меня она была, опять-таки по моему убеждению, наиболее простой и доступной.
– Почему?
– В школе я занимался во всех кружках художественной самодеятельности, какие только были: вокальном, драматическом, акробатическом и так далее. Разумеется, выступал на вечерах, участвовал в различных конкурсах, так что сцена и зрители были для меня чем-то естественным и понятным.
К тому же я много лет собирал открытки с портретами артистов. В моей коллекции их было несколько сотен, а может быть, даже больше, сейчас уже и не помню, - Леонтьев весело рассмеялся, не то удивляясь своему давнему увлечению, не то иронизируя над ним. – Так вот это занятие, довольно типичное для провинциальных подростков, как бы приобщало меня к блистательному артистическому клану. И когда всеобщие кумиры каждый вечер приходили в мой дом с экрана телевизора, они и вовсе становились своими…
– Кто из них был самым любимым?
– Естественно, те, кого тогда показывали по «ящику», чьи голоса чаще других звучали по радио, чьи пластинки можно было купит в магазине: Магомаев, Пьеха, Хиль, Марьянович.
– А «Битлз»? Ведь как раз в то время квартет из Ливерпуля достиг зенита своей популярности и был самой яркой звездой на эстрадном небосклоне мира.
– Я жил в таком глухом углу, что блистательный ореол «Битлз» до нас не «досветил». Мы довольствовались тем, что нам предлагали.
– Итак, вы решили учиться на артиста?
– Получив аттестат зрелости, мы на пару с моим одноклассником Серёжей Трухиным отправились в Москву поступать в ГИТИС. Хотя и был уверен в своём призвании, всё равно, как говорится, ноги от страха дрожали. А когда во дворе института, в Собиновском переулке, увидел других абитуриентов актёрского факультета, я вовсе пал духом.
– Почему?
– Представьте себе красивых юношей и девушек. Прекрасно одеты! Великолепно держатся! На вид – состоявшиеся звёзды, в пору сниматься в Голливуде! Но самое убийственное – все правильно говорят.
– Правильно говорят? Я не совсем понял…
– Последние пять школьных лет, как помните, я учился в Юрьевце. А здесь – характерный волжский «окающий» выговор. «Окают» на улице, в школе и дома. «Окают» ученики, учителя, соседи, знакомые. Моя правильная манера говорить подверглась осмеянию. Всё это так навалилось на меня, что в конце концов я и сам «заокал», как прирождённый волжанин.
И вот когда во дворе ГИТИСа я увидел и услышал своих будущих соперников по вступительным экзаменам, то понял: тягаться с ними бессмысленно. Типичный комплекс неполноценности семнадцатилетнего провинциала, волей случая оказавшегося в столице. Короче, не дожидаясь экзаменов и стараясь произнести как можно меньше слов, я забрал в приёмной комиссии свои документы и, вернувшись домой, сразу поступил рабочим на кирпичный завод.
Через полгода родители переехали ближе к тёплому морю, в Анапу, куда их давно сманивали жившие там родственники. Как человека ещё не совсем самостоятельного, они забрали меня с собой. На юге я не изменил своему профессиональному «кирпичному» профилю: работая на стройке, подносил кирпич тем, кто его укладывал.
В Анапе я долго не выдержал. Зимой в курортных городах скучно. А тут у меня ни друзей, ни знакомых – с тоски выть хочется. Короче, месяца через два я сбежал в Юрьевец и поступил тесёмщиком-смазчиком на льнопрядильную фабрику.
– Выходит, с мечтой о сцене пришлось распрощаться?
– Напротив. Первое, что я сделал, поступив работать на фабрику, - записался в художественную самодеятельность. Пел, танцевал, участвовал в концертах.
– А что пели?
– Всё самое модное, что предлагали в то время в лёгком жанре телевидение и радио.
Не знаю, сколько бы это продлилось, если бы не моя старшая сестра Майя. Она жила тогда в Воркуте. Человек деятельный и правильный, она просто «задолбила» меня своими наставлениями: сколько можно валяться в мазуте, нужно учиться, время уходит! Она действовала так методично и настойчиво и в конце концов так меня «достала», что я собрал свои пожитки и помчался к ней, на Север, будто меня палками гнали.
В Воркуте сестра устроила меня сначала лаборантом в научно-исследовательский институт оснований и подземных сооружений. Одновременно я готовился и затем поступил на вечернее отделение филиала Ленинградского горного института по специальности «технология подземных разработок». Потом из НИИ я перешёл чертёжником в проектный институт. В то время я уже довольно прилично рисовал, так что с профессией не было никаких проблем. И с учёбой тоже: без осложнений добрался до третьего курса и, думаю, спокойно поучил бы диплом инженера, если бы так серьёзно не увлёкся сценой.
– А вы и в Воркуте не бросали кружок художественной самодеятельности?
– Здесь у меня их было целых три: в проектном институте, где я работал, в филиале горного, где учился, и во Дворце культуры шахтёра и строителя.
– А что делали?
– Всё делал! Играл в драматических спектаклях – мне давали даже большие роли, например, Малыша в «Затюканном апостоле» Макаёнка. Принимал участие в опереттах «Цирк зажигает огни» и «Дон Ринальдо идёт в бой», где исполнял ведущие партии. Естественно, пел с эстрадным оркестром и даже подготовил сольную программу, с которой выступал в концертах. Мои успехи были замечены и отмечены лауреатскими званиями на различных конкурсах в масштабах города и республики Коми. Скажу без преувеличения: в Воркуте я был в то время довольно популярным человеком.
– Извините, Валерий, но я опять хочу спросить о вашем репертуаре.
– Принцип отбора не изменился: исполнял песни, которые были модны. В то время много шума наделал фильм «Пусть говорят» с Рафаэлем в главной роли. Может, помните?
– Ещё бы! Красивые девушки, красивые парни, красивые пейзажи, автомашины, а содержание так себе, пустячок…
– Пустячок… Но там была ещё очень красивая музыка, красивые песни. Я включил их в свой репертуар вместе с другим «шлягерами» той поры.
Вспоминая теперь годы, прожитые в Воркуте, не могу понять, как у меня на всё хватало сил и времени. С восьми до шести – работа. Вечером – занятия в институте. А потом ещё репетиции, концерты, спектакли. Я страшно уставал, но это было прекрасное время. Тебе ещё нет двадцати или двадцать с небольшим, вся жизнь впереди, а ты уже вроде бы достиг какого-то признания, и есть надежда, что это ещё не предел.
Однако рано или поздно жизнь, которую я вёл днём, должна была вступить в противоречие с тем увлекательным миром, где я обитал по вечерам. Их сосуществование не могло продолжаться бесконечно. Я не был выдающимся студентом, но учился в принципе неплохо. Чем «гуманитарнее» был предмет, тем лучше оценки, и чем точнее наука, тем они были хуже. Работа чертёжника, честно говоря, довольно-таки мне опротивела. А вечером на занятиях в институте опять начинались все эти шахтные вентиляции, штреки, квершлаги, проходки – всё, что должно было стать моей будущей профессией. Но мои симпатии находились совсем в другой области.
Хочу быть правильно понятым. Я с уважением отношусь к профессии инженера, рабочего, как и к любой другой нужной и полезной людям. Работа много дала мне в познании жизни, её истинных и мнимых ценностей. И если в конце концов я всё-таки выбрал для себя профессию эстрадного певца, то вовсе не потому, что она легче и престижнее профессии инженера или рабочего. Просто здесь, мне казалось, я смогу полнее реализовать свои возможности, природные данные, чувствовал: «Это – моё». В принципе каждый человек должен выбирать дело, которому он больше всего подходит.
Итак, нужно было на что-то решаться. Не хватало только толчка, повода. И вот в этот драматический момент моей жизни в городе Сыктывкаре, столице Коми АССР, был объявлен республиканский конкурс среди самодеятельной творческой молодёжи с тем, чтобы определить самых способных, отправить их учиться, а выучив, организовать при филармонии эстрадный коллектив.
Понятно, я не мог упускать такой великолепный шанс… Правда, по глупой случайности всё чуть было не сорвалось. Играя в последнем спектакле «Затюканный апостол», я, как обычно, много прыгал и каким-то образом сломал пяточную кость. Мне наложили гипс. Но я всё равно быстренько собрался, купил билет и с загипсованной ногой, с клюкой в руках отправился в Сыктывкар.
С клюкой я вышел там на сцену. С нею же в руках я пляса и пел, и, возможно, она как раз и сыграла главную роль в моей дальнейшей судьбе: в числе пятнадцати лучших исполнителей, отобранных для учёбы, был и я. Не знаю, что больше привлекло жюри: мои способности или упорство.
– Итак, вы поехали учиться…
– …В Москву, во Всероссийскую творческую мастерскую эстрадного искусства, которая располагалась в Зелёном театре на ВДНХ. Положили нам шестидесятирублёвые стипендии, а жить определили в самых дешёвых гостиницах. Месяц – в «Заре», месяц – в «Алтае», месяц – в «Востоке», переезжая поочерёдно из одной в другую, чтобы за превышение месячного срока не платить двойную цену за койко-место. Нам полагался на жильё всего рубль в сутки. Так что номера всегда были четырёхместные, постоянно кого-нибудь к нам подселяли. Чаще всего соседями оказывались южане, торговцы фруктами. Всё время они что-то привозили, увозили. Из-за ящиков, чемоданов в комнате не повернуться – просто склад.
Одновременно с нами, представителями Коми АССР, в мастерской учились ещё якутская и марийская группы. Приходили сюда и московские артисты, которым ставили номера. Эти находились на привилегированном положении: столичные птицы. К нам же относились очень плохо. Эти два года учёбы я всегда вспоминаю с содроганием.
– Кто, кроме вас, из того набора выбился в известные артисты?
– Насколько знаю – никто. Одни, не выдержав мытарств, вернулись к своим прежним профессиям. Другие – приобрели новые специальности. Да, собственно говоря, было бы удивительно, если бы из этой затеи что-то получилось дельное. Можно было бы перетерпеть нашу бытовую неустроенность. Главная беда – мы никому в нашей мастерской не были нужны.
– Зачем же они вас набрали, взялись учить?
– За наше обучение Сыктывкарская филармония перечисляла мастерской приличные суммы. Дали нам тут что-нибудь, не дали – денежки всё равно взяли…
Леонтьев задумался. Мне показалось, что он хочет вспомнить что-то, а он вдруг выпалил с неожиданной горячностью:
– А может, я зря сейчас всё это рассказываю? Дело прошлое, кому это теперь интересно?
– Многим интересно. Вашим поклонникам в первую очередь. Те, кто видит сегодняшнего Леонтьева, лауреата различных конкурсов и премий, популярного артиста, должны знать, какой ценой добывалось искусство, какого пота стоило признание.
– Лично я тоже так думаю. Но существует и другая точка зрения: зачем ворошить прошлое, ведь Леонтьев интересует зрителя в его нынешнем качестве, а не в период ученичества и становления как артиста. Согласитесь, такое мнение тоже имеет право на существование…
– Нет, Валерий, не соглашусь. Да, мы беседуем сейчас об артисте Леонтьеве. Но не только и даже не столько о нём, сколько о пути эстрадного артиста вообще. Да, мы рассматриваем теперь вашу биографию, но ведь заранее договорились, что будем обращать внимание только на те эпизоды, которые характерны для ваших коллег по жанру. Ваш пример поучителен, показателен, хотя, как я понимаю, всё-таки по-своему и исключителен. Вы прорвались к вершине, когда большинство из тех, кто начинал вместе с вами (уверен, среди них были и талантливые), не выдержали подъёма, отступили на дальних подступах…
– Дошёл не я один – многие.
– Но большинство всё-таки не прорвалось. Я хочу понять, почему.
– Не хватило фанатизма. В нашем жанре, по-моему, это самое главное качество. Талант – хорошо, везение – отлично, встретился на твоём пути хороший учитель или разбирающийся в нашем деле и умеющий подсказать специалист – вообще великолепно. Но для настоящего успеха этого всё равно мало. Надо быть фанатиком. Не отступать ни перед какими обстоятельствами. Держать себя в узде, не расслабляться и не падать духом, даже когда ситуация кажется безвыходной…
– И это «лёгкий» жанр?
Вместо ответа Леонтьев глубоко вздохнул и, помолчав, предложил:
– Продолжим? Вы хотите, чтобы я ещё рассказывал о мастерской? Самое-то трудное было потом.
– И всё-таки давайте вернёмся к мастерской. Ведь чему-то вас там учили? Чему, кто?
– Фактически никаких профессиональных навыков мастерская не дала. Правда, были у нас уроки пантомимы, танцев, сценического движения, вокального мастерства. Но всё это почему-то не оставило никакого следа. Всему, что я сейчас умею, я научился не там.
Преподавали у нас известные в прошлом артисты, ушедшие на пенсию. Исполнителями они были замечательными. Учителями же… Понимаете, они работали на эстраде совсем в другую, если так можно выразиться, эпоху, когда и музыкальная мода была иной, и манера исполнения… Моим педагогом по вокалу был Георгий Павлович Виноградов…
– Популярный ещё в довоенные годы эстрадный тенор?
– Да, он. В годы моей учёбы Георгию Павловичу было за семьдесят. Он приходил в класс с кулёчком семечек, садился в углу и не торопясь принимался щёлкать их. Концертмейстер барабанил на пианино какой-то оговорённый со мной мотив, я стоял рядом и пел. Иногда Георгий Павлович отвлекался от семечек и бросал сердито: «Что ты орёшь, как…»
Но он всё-таки был хорошим, добрым человеком, искренне переживал нашу бытовую неустроенность, постоянно ругался с руководством, требуя, чтобы нас селили в гостиницах только со своими и не по четыре, а хотя бы по два человека в номере. Любили нас и, как могли, помогали нам концертмейстеры Тамара Захаровская и Людмила Николаева.
– А какую цель в мастерской преследовали лично вы?
– С иллюзией, что сумею здесь освоить профессиональное мастерство, пришлось расстаться довольно быстро, поэтому я спешил выполнить программу-минимум: набрать репертуар, то есть разучить, довести до кондиций какое-то количество ходовых песен, с которыми можно было бы выступать на профессиональной площадке. А это время было не за горами.
– Что вы тогда пели?
– Теперь не могу вспомнить. Если коротко: всякую дребедень.
– Были среди этого оригинальные песни, написанные специально для вас?
– Разумеется, нет! Брал из того, что уже пелось другими, популярными в то время артистами. Хочу объяснить механику взаимоотношений в тандеме «композитор – исполнитель». Здесь всё основано на взаимозависимости и взаимозаинтересованности. Допустим, написал композитор новую песню. Естественно, он хочет, чтобы она стала популярной. А это во многом определит её премьера, то есть как, когда и в чьём исполнении она зазвучит в первый раз. Лучше всего по первой программе телевидения в какой-нибудь популярной передаче да ещё в такое время, когда у экрана собирается наибольшее число зрителей. А ещё, чтобы эту песню «показал» артист, который наиболее подходит к ней по своим голосовым данным, темпераменту, манере исполнения и, наконец, уже достаточно популярный, знакомый зрителю. Последнее обстоятельство весьма важно. Если что-то новое, оригинальное предлагает певец малоизвестный, зритель склонен к колебаниям при оценке новинки. Когда же эту песню исполнит признанный авторитет, то самое его имя оказывает психологическое давление: такая знаменитость, мол, плохую петь не согласится, значит, вещь хорошая, заслуживающая внимания.
– Но ведь и у хорошего исполнителя есть свои критерии в оценке песни.
– Естественно. Своё имя он заработал огромным трудом, поэтому не хочет тратить его на что попало и облегчать рождение всяких халтурных поделок. Артист хочет, чтобы у песни была и хорошая мелодия, и осмысленный текст, и классная аранжировка. И ещё чтобы «изюминка» была, которую можно «подать».
– Короче, автор хорошей новой песни старается отдать её премьеру только уже состоявшемуся и достаточно известному исполнителю, а, с другой стороны, молодой певец может громко заявить о себе лишь в том случае, если станет первым исполнителем популярной в будущем песни. Какой-то заколдованный круг получается.
– Конечно. Случающиеся иной раз исключения не опровергают общего правила. Не зря же они и воспринимаются как сенсация. Неизвестный или, скажем, малоизвестный исполнитель находит вдруг такую яркую подачу для неприметной песни, что и он сам, и эта песня становятся знаменитыми. Вспомните Владимира Трошина и «Подмосковные вечера», Аллу Пугачёву и «Арлекино». Примеры можно продолжить.
– Если я правильно вас понял, композиторы не баловали учащихся эстрадной мастерской своими новинками.
– Почему же? Новинки были: к нам сметали всякий мусор, отвергнутый именитыми артистами. Только петь эту муру не хотелось.
– Чем закончилась для вашей группы эпопея в Зелёном театре?
– Блестящим скандалом. Наше сыктывкарское начальство периодически наезжало в Москву посмотреть, как идут у нас дела. И вот однажды прилетел сам директор филармонии Анатолий Иванович Стрельченко. Послушал он нас, посмотрел и понял, что за год, истекший с его прошлого посещения, мы не продвинулись ни на шаг, топчемся на месте. Он страшно возмутился и увёз нас домой. Позже, говорили, он обратился в арбитражный суд и даже сумел взыскать с эстрадной мастерской перечисленные филармонией за наше обучение деньги.
Так в 1973 году мы, недоученные, вернулись в Сыктывкар, где нас уже ждали музыканты – будущий оркестр нашего вокально-инструментального ансамбля. С ними мы организовали эстрадную группу «Эхо».
– Это название она сохранила до сих пор?
– Правильнее сказать: сохранилось одно название, а той группы давно уже нет. Считайте: из Москвы нас приехало, если не ошибаюсь, двенадцать артистов, да музыкантов было человек, кажется, шесть. В нынешнем «Эхо» из тех ветеранов остались всего два музыканта и один артист.
– Почему такой большой отсев? Даже для ансамбля с тринадцатилетним стажем это убийственные цифры: ушли пятеро из каждых шести.
– Трудно было – люди и не выдерживали.
– Объясните: в чём заключалось это «трудно»?
– Представьте, в 1973 году нас объявили артистами-профессионалами, хотя таковыми мы, откровенно говоря, ещё не были. Программа не готова, и бог знает, когда будет сделана. Ставки нищенские. Заработок зависит от количества концертов. А количество концертов ничтожное, потому что нет рекламы и хорошей программы… В конце концов людям это надоело, и они побежали. Музыканты в основном подались в ресторанные оркестры. Тут хотя бы верный кусок хлеба, хотя, правда, в моральном и профессиональном плане жизнь не сахар. У артистов ещё сложнее: этим приходилось менять профессию. Согласитесь, не от хорошей жизни девчонка, мечтавшая о СЦЕНЕ, имевшая неплохие данные, вдруг становилась телефонисткой на «межгороде».
Это было самое страшное время в жизни нашего коллектива.
– Вы помните свой первый концерт в профессиональном качестве?
– Конечно. Мы дали его в декабре 1973 года в деревне Лойма недалеко от Сыктывкара. Стоял страшенный мороз, и в клубе, располагавшемся в здании бывшей церкви, было так же холодно, как и снаружи. Первое, что мы сделали – обкололи лёд с дров, решили протопить церковь, дабы не замёрзнуть, пока соберётся публика. Разожгли изразцовые печи, а вьюшки открыть забыли – дым валит в помещение. Однако разобрались со всем, проветрили зал, и к началу концерта в клубе было тепло и уютно.
– А зрители собрались?
– Пришла вся деревня. Да, собственно, куда ей деться, чем время убить в долгий декабрьский вечер? А тут молодые ребята, девчата играют, поют, пляшут – веселье.
Вот так для «Эхо» начался первый период его концертной жизни, период, затянувшийся на долгие шесть лет. Мы выступали в колхозах, совхозах, перед лесниками, геологами, добытчиками нефти и газа. Изъездив вдоль и поперёк республику Коми, потихоньку стали выбираться и за её пределы по обмену с филармониями других краёв и областей. Съездили, помню, на БАМ, Саяно-Шушенскую ГЭС, в Братск, Ангарск, Усть-Илимск. По Колыме накрутили пятнадцать тысяч километров. На каком-то перевале, помню, у нашего автобуса заглох мотор. Мотор заглох – кончилось тепло, и, чтобы не замёрзнуть, мы выламывали из-под снега ветки ёлок, лиственниц, жгли костёр. Под одним из деревьев весьма кстати нашли мёрзлого зайца. Ведь не собирались застревать в дороге и никакой еды с собой не взяли. Ободрали добычу, зажарили на углях, съели. Только через сутки на нас наткнулась встречная машина. Её шофёр дал нашему какую-то катушку, он поставил её, и мотор автобуса завёлся. Теперь, думаю, понятно, почему в «Эхо» была такая большая текучесть?
И всё-таки, вспоминая тот неимоверно трудный период, я порой прихожу к выводу, что он был в определённом смысле полезен и необходим. Теперь меня ничем не испугаешь. Если завтра из этого прекрасного номера в «России» я неожиданно попаду в захудалый Дом колхозника заштатного городка, поверьте, сразу же прекрасно во всём сориентируюсь: начищу картошки, воткну кипятильник, всё загудит, завертится, все будут сыты и довольны.
Что говорить, трудности вырабатывали правильное отношение к жизни, более глубокое понимание её. Они помогали трезво взглянуть на избранный род деятельности и, если хотите, даже на жанр и собственное место в этом жанре. В общем, польза была. Беда только, что экстремальный период затянулся. Нельзя столько лет вымаривать людей в ожидании, что им когда-нибудь подфартит.
– Но, наверное, даже в то время вы о чём-то мечтали, строили какие-то планы относительно своей карьеры? Скажите откровенно, вам хотелось стать «звездой» эстрады?
– Какой артист не мечтает, не строит радужных планов? Стать «звездой»? Конечно, хотелось. Но желание это было абстрактным. Всерьёз замахнуться на такое у меня дерзости не хватало. Мои коллеги, выступавшие тогда по телевидению, казались мне недостижимыми вершинами.
– Кто, например?
– Лещенко, Ротару, чуть позже Пугачёва…
– А когда же и вам наконец повезло?
– Началось с того, что мы разругались со своей филармонией. Там никак не могли определить своё отношение ко мне. Меня зритель и в те годы любил. У меня и тогда автографы брали. Пусть я не был широко известен, но тот, кто попадал на мои концерты, не оставался равнодушным. Хотя я по-прежнему носил шубейку с чужого плеча, пел песни, которые звучали с экрана в ином исполнении, моя манера запоминалась, нравилась… или активно не нравилась. И всевозможные худсоветы, чувствовавшие, что в моей необычной манере что-то есть, никак не могли прийти к окончательному решению: хорошо это или плохо, и на всякий случай ругали, запрещали, не давали работать, били по рукам. Сколько себя помню, когда дело касалось моего сценического облика и поведения, мне всегда говорили: стой, как все, что ты дёргаешься? Я это слышал с первого класса ещё холмогорской школы, когда учитель заставил меня запевать в хоре, обнаружив, что я пищу громче других. Понимаете, когда я брал высокую ноту, мне обязательно хотелось помочь себе рукой, дёрнуть ногой, прыгнуть – этого требовало всё моё естество. А в ответ на такой искренний внутренний порыв я слышал: стой, как все, не дёргайся. И позже, в художественной самодеятельности фабрики, института, филармонии – всюду я слышал тот же упрёк: чего ты дёргаешься. Но мы, кажется, отвлеклись…
В конце концов, наши отношения с филармонией окончательно испортились. Пять лет мы ютились в Сыктывкаре в гостинице. Только на шестой год нас осчастливили местами в общежитии. На квартиры мы не могли даже надеяться. Ни на какие конкурсы нас не посылали, и в завершение всего группу решили расформировать.
– Может быть, вы были убыточными?
– Совсем нет. Мы стоили крохи, и эти крохи полностью окупали. В какое село или посёлок не приедешь – везде полный сбор. Другое дело, мы были хлопотными. На наше выступление то пришлют восторженный отзыв, то возмущённый, что это, мол, за безобразие вы прислали – какой-то кудрявый поёт, прыгает, пляшет.
– Итак, ваши отношения с филармонией Сыктывкара настолько обострились, что в 1979 году вашу группу решили расформировать…
– А мы взяли и сбежали в Горький, где не раз уже бывали с гастролями, где нас знали и согласились взять под своё крыло. Вскоре Горьковская филармония послала меня в Ялту на I Всесоюзный конкурс песен стран социалистического содружества.
Я очень любил творчество Давида Тухманова. И в Ялту повёз его композицию «Памяти гитариста» на стихи Роберта Рождественского. Это было довольно сложное произведение, двенадцати-пятнадцатиминутное музыкальное полотно, сочинённое не по типу песни – куплет-припев, - а более симфоническое. Повёз я ещё польские и болгарские песни, которые всегда были в моём репертуаре, естественно, всё это исполнялось до меня другими.
Цель я преследовал скромную: себя покажу, людей посмотрю, составлю хотя бы шкалу ценностей, пойму наконец, чего сам стою, действительно ли в моей работе что-то есть или она какой-то патологический выбрык, нравящийся только мне одному. Мне стукнуло уже тридцать лет – возраст для первого участия в конкурсе солидный. Шесть из них я отработал на профессиональной сцене, но ещё никогда никто толково не объяснил мне, чем хороша и чем плоха моя манера исполнения, прав я или не прав. Одни хвалят, другие ругают. Но «нравится не нравится» не довод. Я хотел, чтобы в моём творчестве разобрались более глубоко.
– Почему вы пришли именно к такому сценическому образу, который порой называют образом «певца-клоуна»? Почему вы считаете, что именно так нужно «показывать» песню?
– Я не придумывал никакого образа. То, что я делаю, - всё искренне, всё правда. Хотя, разумеется, это моя правда, мои ощущения, это я сам. Мне нравится работать в этой манере, естественной для меня, работать с упоением, до хрипоты, выкладываясь без остатка. Иначе я просто не могу.
Придумать можно костюм, какие-то детали поведения, какие-то сценические аксессуары, то есть то, во что можно обрамить свою правду. Но придумать свои потроха невозможно. Что заложено природой, то и есть.
В Ялте случилось то, что порой в жизни бывает, но чего я совсем не ожидал: мне дали первую премию. Правда, и там мой стиль не приняли многие специалисты. При голосовании мнения членов жюри разделились, и они спорили до хрипоты, но важен был конечный результат. Информация о конкурсе появилась в печати, моё имя впервые упомянула центральная пресса, позже была выпущена пластинка.
Окрылённый успехом, по совету члена жюри Гелены Великановой я приехал в Москву: явился на Центральное телевидение в музыкальную редакцию и говорю: «Я – Валерий Леонтьев, лауреат всесоюзного конкурса. Покажите меня по телевидению». «Мы, к сожалению, - отвечают, - на конкурсе не были, вас не видели, поэтому хотели бы получить хотя бы какое-то представление. У вас концерты в Москве есть? Ах, нет… жаль. Тогда не могли бы вы дать нам вашу фонограмму?» «Что?» - не понял я.
В своём беспросветном провинциализме я даже не знал, что каждый уважающий себя певец имеет плёнку с записью своих лучших песен. И мои собеседники это уловили:
«Тогда, - говорят, - вы, может быть, попоёте нам с аккомпаниатором?»
«С радостью попою», - соглашаюсь я.
Пришёл-то я на телевидение не один, с пианисткой, которая знала мой репертуар.
Тогда я не догадывался, что работники музыкальной редакции устроили для себя заодно и бесплатную потеху. Ведь такого не бывает, чтобы к ним пришёл артист и под пианино начал в кабинете между столов петь и плясать. Представляю, как внутри они давились со смеху…
Наверное, это действительно выглядело комично, потому что сейчас, семь лет спустя, Леонтьев, рассказывая об этом, сам покатывался со смеху…
– Однако выпустить меня на экран редакция отказалась.
«С чем мы тебя покажем? Репертуар у тебя чужой. Песни старые. Оркестра при тебе нет. Тебе надо бы познакомиться с Тухмановым, может, он согласится написать новую песню специально для тебя».
В нашем эстрадном мире Давид Тухманов слывёт ловцом всего нового и интересного. Многие молодые артисты обратили на себя внимание именно исполнением его новых песен. Так что понятно, почему я волновался, когда на следующий день ехал к композитору (о нашей встрече договорилась редакция). Просто сотрясался от ужаса и никак не мог собраться: решалась в известном смысле моя судьба. Наверное, от этого нервного возбуждения я сразу же сморозил глупость. Тухманов спрашивает:
– Что ты можешь спеть?
И я, не уловив своей бестактности, отвечаю:
– Могу спеть песню Зацепина «Ищу тебя».
– Я, правда, её не знаю, - говорит Тухманов, - но когда-то слышал и, может быть, что-то подберу…
Я, значит, эту песню заголосил, а Давид подбирает на рояле мотив. Ну, ладно, кое-как с грехом пополам спел её, и тут жена Тухманова с мягкой иронией спрашивает:
– А вы не могли бы спеть какую-нибудь песню Тухманова?
– Ну, как же, как же, - наконец опомнился я. – Я ведь на конкурсе за песню «Памяти гитариста» первую премию получил.
Давид говорит: «Вот эту песню я знаю…»
Он сыграл, я спел.
– Он обиделся, что вы начали с Зацепина?
– Не думаю. Давид – мудрый человек. Наверное, ему было просто очень смешно, но он всё-таки сыграл Зацепина. Потом он поставил на вертушку какой-то фирменный диск и попросил потанцевать… Сейчас-то я понимаю, что ему нужен был выразитель музыки «диско», которая тогда заявляла о себе во всю мощь. Нужен был артист, который бы не только пел, но и двигался, актёрски играл, преподносил материал, как говорится, на всю катушку, со всех сторон, и уже не нужен был артист, который бы звучал только в записи…
– Вы в одиночку пляшете под вертушку перед в общем-то незнакомыми людьми, которые изучающе смотрят на вас. Как вы себя в тот момент чувствовали?
– Естественно, идиотом. Но плясал: слишком высока ставка.
Оказалось, старался я не зря. Давид очень быстро написал песню «Кружатся диски» («Песня дискжокея»), которая была сделана специально для меня. Мы её быстренько записала на радио, на фирме «Мелодия», её передали на иновещании, она пошла по дискотекам. Сразу все заговорили, что Тухманов снова нашёл кого-то, что это новая «звезда». Меня тут же записали для новогоднего «Огонька»…
– Добились-таки вы своего?
– Записать-то записали. Как я надеялся на ту ночь под 1980-й! Впервые на всесоюзном экране – и сразу в новогоднем «Голубом огоньке»! Неужели наконец-таки прорвался? Меня колотило от возбуждения! Да и вся наша группа с нетерпением ждала моего выступления. В то время мы, гастролируя в Москве, жили в гостинице «Бухарест». Новый год по традиции решили встречать в своём кругу. Однако я был настолько взвинчен, что не мог находиться на людях. Даже среди товарищей. Я заперся в своём номере, остался один на один с телевизором. Время шло, а меня на экране всё не было. Уже закончился «Огонёк», уже пели и плясали зарубежные артисты, а меня всё не было. Под утро ведущий объявил, что передача окончена, пожелал всем счастья и здоровья в Новом году, экран погас. А я на нём так и не появился!
Это был какой-то кошмар. Я был убит, раздавлен жестокой несправедливостью. Я ошалело смотрел в умолкший, погасший дурацкий «ящик» и не мог понять, почему так случилось, не знал, что предпринять.
Днём позвонили ребята из музыкальной редакции и всё объяснили. Мой номер, оказалось, вырезали за два часа до выхода в эфир. Большой телевизионный начальник, посмотрев смонтированный «Огонёк», возмутился: «О ком он поёт? О дискжокее? Мы что, лошади? Убрать!»
Возможно, он на самом деле впервые слышал слово «дискжокей», а может быть, ему не нравился общепризнанный во всём мире термин, обозначающий ведущего дискотеки…
Однако этого было достаточно, чтобы выбросить мой номер, и тем самым походя решить мою судьбу.
– Вы не сгущаете краски, Валерий?
– Нисколько. Такие жестокие удары могут сломить человека, подорвать его веру в собственные силы. А без веры в себя он уже ничего не сможет. Путь вверх окончен – можно только вниз.
– Тем не менее, вас этот удар не сломил.
– Слава богу, в меня поверил Давид Тухманов. Он специально написал цикл песен, с которыми я отправился летом восьмидесятого в Болгарию на международный песенный конкурс «Золотой Орфей» и завоевал там первый приз. Теперь уже Центральное телевидение в передаче из Варны вынуждено было показать и меня: как-никак первая премия. После возвращения из Болгарии у меня были концерты в Театре эстрады, в культурной программе Московской Олимпиады, начали выходить пластинки, нечасто, но всё-таки я стал появляться и на телеэкране.
– Короче, дело сдвинулось с мёртвой точки?
– Но каких нервов это стоило! Гастролируем, допустим, во Владивостоке, вдруг Центральное телевидение вызывает на запись. Беру больничный, отменяю концерты, мчусь через всю страну в Москву, записываюсь, возвращаюсь во Владивосток – в итоге мой номер из передачи вырезают. И так случалось много раз. И никто не объясняет, почему это произошло.
По-моему, трудно придумать что-нибудь более обидное и несправедливое для артиста, чем «рецензирование запретом». Когда в 1979 году я победил в Ялте, один из городских руководителей сказал:
– «Этого» к нам больше не пускать.
И на долгих шесть лет перед нами были закрыты ворота этого города. Только прошедшим летом «Эхо» пригласили на гастроли в Ялту. Вечером – концерты, днём мы купались, лазили в горы, я вот ногу растянул, до сих пор хромаю. Великолепно!
А в 1981 году меня «отлучили» от Москвы. Тогда на одном из наших концертов в Театре эстрады побывала, как нам позже сказали, «высокая» комиссия и что-то в нашем выступлении усмотрела. Когда есть горячее желание, всегда можно «что-то» усмотреть. Какая это была комиссия и что её не устроило в нашем выступлении, для нас так и осталось тайной, но в столице Леонтьев с той поры года три-четыре не выступал. Перестали меня посылать и на международные конкурсы за рубеж. Почему? Не знаю. Тайна.
И ещё тайна: почему на конверте дисков с моими записями печатают какие-то цветочки, а не мой портрет, на что, кстати, я имею право и что разрешается другим певцам и певицам.
– Ну, теперь-то, Валерий, вам грех обижаться. На Центральном телевидении вы частый гость, сейчас Москва предоставила вам самую престижную площадку – концертный зал «Россия». И за границу ездите.
– Всё верно, времена изменились. Но очень обидно сознавать, что признание твоего труда может затянуться или вовсе не состояться из-за того, что одного чиновника слишком поздно отправят на пенсию, а другого – не вовремя снимут с работы. Жаль терять на это драгоценное время, ведь оно невозвратимо. И когда мы теперь провозглашаем: гласность помогает развитию нашего общества, его движению вперёд, я знаю, в этом глобальном процессе будет учтён и мой личный интерес.
– Вы говорите «будет», значит, имеете в виду не прошлое, а будущее?
– Да, будущее. Я надеюсь, что специалисты, наконец, серьёзно проанализируют моё творчество. Пока что критики высказывались о нём информативно, чаще ругательно. Конечно, хулу читать неприятно, но я уже не чернею от горя. Я вовсе не напрашиваюсь на дифирамбы, я только хочу увидеть квалифицированный разбор своего труда. Даже за самую жестокую критику в ножки поклонюсь – лишь бы она была квалифицированной и объективной, а главное, на пользу.
– У вашего творчества, Валерий, масса почитателей – это ли не лучшая «рецензия» на него. Или вам мало?
– Почитатели – это совсем другое. Тем более что «почитатели» - понятие растяжимое. Одни ценят мой труд, получают удовольствие от моих концертов, благодарят, дарят цветы, просят автограф. Я им искренне признателен. Другие – одержимы какой-то болезненной страстью приобщиться к чужой славе, заявить этим приобщением о себе, а то и устроить скандал. Этих я боюсь. Когда-то читал, что в ванной комнате Джины Лоллобриджиды были установлены потайные телекамеры, - не верил. Теперь понимаю: правда. В Ленинграде мы обычно останавливаемся в гостинице при концертном зале. Она в первом этаже. Ночью встанешь – за окном вспышка «блица»: какой-то ненормальный не спал, дежурил, чтобы сквозь стекло сделать снимок, когда я не совсем одет. И находятся ещё более «мудрые», что покупают эти снимки.
Выступая на стадионах, я иногда держу в руке белый шарф. Он нужен как яркое цветовое пятно, иначе с огромного расстояния не разберёшь, что я делаю, как двигаюсь. Так вот, каждый раз по окончании концерта «поклонницы» подкарауливают меня и раздирают этот платок на сувениры.
Я понимаю Леонтьева. Пока мы беседуем, телефоны в его номере трещат не переставая. То и дело я вынужден выключать диктофон. Было бы ради чего прерывать беседу, а то какие-то приторно-сиропные излияния в любви, просьбы о свидании, о билете или пропуске на концерт и ещё чёрт знает о чём – с ума сойти.
И так каждый день. Когда же он отдыхает, где, как? Спрашиваю об этом.
– Иногда отпуск провожу с мамой в Ворошиловграде, запираюсь в квартире, смотрю телевизор, читаю книги. Мама готовит что-нибудь вкусненькое…
– Простите, Валерий, а как вы оказались в Ворошиловграде? Насколько помню, вы перебрались в Горький…
– Когда умер отец, я забрал маму к себе. Сейчас ей восемьдесят. Я всё время на гастролях. Представьте, каково ей одной сидеть в четырёх стенах, да ещё в таком возрасте! Да и мне не по себе: как она там, не болеет ли? Попросил поставить телефон, буду названивать ей из всех городов: маме приятно, мне спокойно. Три года просил, так ничего и не добился. И всегда один ответ, вернее, упрёк: «Вы многого требуете, мы первыми послали вас на международный конкурс. Это благодаря нам вы стали знаменитостью». Послать-то, говорю, послали, это верно, но пел всё-таки я. Да и при чём тут, кто кого куда послал. Мне просто нужен телефон. А они отвечают: будьте скромнее.
Тут как раз мы гастролировали в Ворошиловграде, там говорят: перебирайтесь к нам, телефон поставим. Вот «Эхо» и стало работать в Ворошиловградской филармонии.
– Несколько непонятен их интерес: зачем оказались нужны им вы, чужаки?
– Ну, это-то как раз просто. Хлопот с нами никаких – одни выгоды. Сейчас «Эхо» достаточно известно, популярность группы поднимает престиж филармонии. К тому же доход. В Ворошиловграде говорят: наш маленький заводик. Мы даём концерты на стадионах – это тысячи зрителей.
– С этим всё ясно. Вернёмся к нашей теме. Огульная критика, согласен, плохо, но вот такое беспардонное поклонение, Валерий, мне кажется, не лучше. С кем же вам хорошо?
– С композиторами, с которыми я работаю: Паулсом, Тухмановым, Шаинским, Пахмутовой. Мы понимаем друг друга, взаимно ценим и уважаем наш труд. Не скрою, мне трудно с ними работать, потому что слишком высоки требования, которые они предъявляют к исполнению своих песен. И это естественно: они авторы произведения, им хочется, чтобы смысл, который они вложили в него, был донесён до слушателя наиболее полно.
– Разрешают спорить?
– Конечно, если это идёт на пользу делу. Композиторы – авторы песни. Он предлагают материал. Я могу попросить что-то убрать, усилить акцент. И авторы, как правило, идут на разумные поправки. Работать с композиторами интересно. Это большая школа.
– Когда-то, отправляясь из Юрьевца в Москву «учиться на артиста», вы, Валерий, наверняка мечтали о чём-то конкретном. Это сбылось?
– Единственное, о чём я тогда по-дурацки мечтал: чтобы в киосках продавали мои открытки. Так как их не продают – можно считать, что моя мечта не сбылась. Если же вспомнить о выступлениях на лучших эстрадных площадках страны, на всесоюзном телеэкране, международных конкурсах, о том, что мною записано шесть «гигантов», а количество маленьких пластинок невозможно даже подсчитать, так как их печатают бесконтрольно, в общем, если всё это вспомнить, то, честно говоря, в те годы так высоко меня не заносили самые дерзкие мои фантазии.
– Когда-то вы завидовали более удачливым коллегам. А теперь?
– Из наших, пожалуй, уже никому.
– А из зарубежных?
– Иржи Корну. Хотел бы так же великолепно танцевать, как и он.
– Но он этому специально учился.
– Какое имеет значение – учился или не учился? Главное – делает своё дело великолепно. Конечно, у нас с ним разное амплуа, я больше пою. Но всё равно хотел бы уметь, как он.
– Валерий, вам тридцать семь лет, а ваш стиль…
– Вы хотите спросить, что я буду делать, когда меня остеохондроз замучает или радикулит? Ведь вы намекаете, что мне немного осталось?
– Я не сказал бы так резко, но мою мысль вы уловили в принципе верно…
– Так вот мой ответ. Во-первых, со мной пока всё в порядке. К тому же я не собираюсь навсегда оставаться в своём нынешнем качестве. В своё время мне дали кличку «дитя диско», подчеркивая этим, что, как только стиль «диско» выйдет из моды, сойду со сцены и я. Ажиотаж вокруг «диско» давно схлынул, а я всё-таки остался.
Сейчас на эстраде происходит некое смешение стилей. Стали возвращаться давно вышедшие из моды, а самые современные мирно сосуществуют с ними. Так бывает всегда перед рождением нового направления. Оно ещё неясно, ещё только пробивается к жизни, но грядёт обязательно. Вот, кстати, ещё одна из сложностей эстрады: быстротечность моды, частая сменяемость стилей. Чтобы не отстать, необходимо всё время быть в форме. Лёгкий жанр жесток, отставших не прощает.
– А могли бы вы заглянуть в своё более отдалённое будущее?
– Я сделал это четыре года назад. В 1982 году у меня обнаружили опухоль в горле. Голосовые связки – такой хрупкий и легко ранимый инструмент, что малейшая неточность при операции и… Ленинградский хирург Ральф Исаакович Райкин, родной брат Аркадия Райкина, провёл её блестяще, и я сохранил голос. Однако тот «звонок» заставил более трезво взглянуть на жизненные реалии. Слава, успех, - это сегодня. Завтра обстоятельства могут измениться. И я поступил в институт. Моя будущая специальность – режиссёр массовых представлений.
– Получится?
– Уже получается. Я давно режиссирую все выступления нашей группы. Был постановщиком других концертов.
На этом закончилась наша беседа.
А вечером был концерт. Пересказывать его – занятие непосильное, да и практического смысла в таком пересказе нет: телевизор покажет артиста в самых крупных планах, о которых в зрительном зале нечего и мечтать. Правда, выступление живого Валерия Леонтьева выглядит значительно интереснее, чем того, которого мы видим на телеэкране. Почему это происходит, я так и не понял. Может быть, оттого, что в концертном зале ты наблюдаешь не одного певца, а всё зрелище в целом. Может быть, тысячи зрителей, сидящих вместе с тобой, их реакция на происходящее, аплодисменты, возгласы, цветы помогают настолько проникнуться всем происходящим, что понемногу начинаешь ощущать себя соавтором чужого творчества. Не берусь утверждать это безоговорочно. Единственное, что могу сказать совершенно честно: раньше «экранного» Леонтьева я воспринимал с известной долей иронии, когда же увидел в концерте – понял и принял с благодарностью за доставленное удовольствие. Он честно, без поблажек к себе работал.
Когда после концерта я прошёл к Леонтьеву в гримёрную, он расслабленно сидел в кресле, мокрый от пота, в полном изнеможении. Я не стал досаждать расспросами и разговорами, просто поблагодарил и ушёл.
А во дворе концертного зала его ждала толпа поклонниц. Как я понял, на концерт они не попали, но были возбуждены предчувствием, что смогут лицезреть своего кумира хотя бы здесь. Многие сжимали в руках букеты цветов. Однако и теперь они не успели сделать этого. Прямо из служебного входа Леонтьев шагнул в стоявшую впритирку к дверям автомашину, и та, дико сигналя, рванула из дворовой западни.
Когда-то он мечтал о популярности, сегодня он рад ей, но бежит от слишком бурных её проявлений.




Послушайте симфонию весны.
Войдите в сад,
Когда он расцветает,
Где яблони,
Одетые цветами,
В задумчивость свою погружены.


Прислушайтесь…
Вот начинают скрипки
На мягких удивительных тонах.
О, как они загадочны и зыбки,
Те звуки,
Что рождаются в цветах!
А скрипачи…
Вон сколько их!
Взгляните…
Они смычками зачертили сад.
Мелодии, как золотые нити,
Над крыльями пчелиными дрожат.

Здесь всё поёт…
И ветви, словно флейты,
Неистово пронзают синеву…

Вы над моей фантазией не смейтесь.
Хотите, я вам «ля мажор» сорву?




Угораздило меня родиться
В этой безалаберной стране.
Я хочу быть перелётной птицей.
Зиму – там. А к дому – по весне.

Впрочем, это мне не угрожает.
Я же не какой-нибудь изгой.
Как ни хороша земля чужая,
Мне она не может стать родной.

Видно, мне ещё достанет лиха
На остаток века моего.
И придётся жить с неразберихой,
Как живёт в России большинство.




О свободе небывалой
Сладко думать у свечи.
– Ты побудь со мной сначала, -
Верность плакала в ночи.

Только я мою корону
Возлагаю на тебя,
Чтоб свободе, как закону,
Подчинился ты, любя…

– Я свободе, как закону,
Обручён, и потому
Эту лёгкую корону
Никогда я не сниму.

Нам ли, брошенным в пространстве,
Обречённым умереть,
О прекрасном постоянстве
И о верности жалеть!



2012-01-25
«НЕ ПЕТЬ ЧАСТУШКИ ПО СЕГОДНЯШНИМ ВРЕМЕНАМ – РОСКОШЬ»

Валерий Леонтьев – это «ах, почему-почему-почему был светофор зелёный» в восьмидесятые. Это победные завершения концертов в День милиции. Это стойка чуть в стороне в девяностые – ни одна новая песня не становится шлягером, ни одна новая программа не вызывает бурных восторженных криков. И проблема не столько в качестве (ведь не этим объясняются шумы вокруг «Зайки моей») или отсутствии свежих идей. Леонтьев может отправляться «По дороге в Голливуд» или собираться в космос, на станцию «Мир». Или наблюдать за тем, как возле Концертного зала «Россия» закладывают звезду в его честь. Но от этого ничего не меняется: новые песни Леонтьева не крутят по ТВ, их нет в хит-парадах. Вечно зелёный светофор остался в прошлом. Вопрос, почему, возникает сам собой.
– Валерий, в начале 80-х вы были модным артистом. Сегодня в моде Николай Трубач, Лена Зосимова, но никак не Леонтьев. Как вы определяете своё нынешнее состояние?
– Стабильность – одна из моих добродетелей. Да, безусловно, у меня был период взлёта, и это совершенно естественно. Когда появляется новый артист – яркий, неординарный, - интерес к нему растёт в геометрической прогрессии. Затем этот график может быть самым разным. Иногда линия успеха резко падает и никогда уже больше не поднимается. Иногда, спустя время, она делает новый зигзаг. А бывает, что эта линия идёт прямо.
– Но вы же не будете отрицать, что и ваша линия периодически выписывает параболы?
– Не буду, потому что мы говорим о живом человеке, а не о заводе по производству кефира. Одно из падений моих акций было в конце восьмидесятых. Тогда я почувствовал себя некомфортно в том, что я делал. Захотелось выйти за привычные рамки, я придумал оперу «Джордано». Потом подался куда-то влево, к року. И к началу девяностых я из этого состояния выскочил, пошёл правее, в свой жанр. Сегодня у меня такое ощущение, что я довольно ровно работаю.
– Вы не завидуете тем, кто подался в артисты лет эдак на тридцать попозже?
– Думаю, мне и сегодня было бы трудно. Всё-таки мне не хватает апломба, амбиций, чтобы выйти и сказать: я – лучше всех. Я не умел это в те годы, не могу произнести этого и сейчас. Этот параллельный талант – суметь заявить о себе – очень важен.
– Год назад вы серьёзно рискнули, поставив шоу «По дороге в Голливуд» - программу с не самой лёгкой музыкой…
– Да, это была трудная музыка. Мои давние поклонники недоумевали и в лучшем случае вежливо хлопали. Но в зале-то ладно, там я хоть как-то занимал публику зрелищем. Людям было интересно если не слушать, то по крайней мере смотреть. А с прослушиванием альбома – да, были сложности. Понимаете, всё это непривычно. Эти звуки, эти мелодические ходы, эта музыкальная культура, в которой работает Юра Чернавский, написавший альбом. Например, фантастически красивая баллада «Вчера». И аранжирована классно, и спета мной предельно эмоционально, ну как только я мог. Но: частая смена гармонии, непривычный мелодический ход, голос улетел – и всё. Ухо пухнет, становится скучно, восприятие рассыпается. Оно, конечно, «Ой, рябина кудрявая» привычнее.
– Чернавский работает в Америке, мы живём в России. Русскому уху тягостно слушать американский поп.
– Со временем, я думаю, не будет ни русского попа, ни французского, ни американского. Но сейчас эти границы очень чёткие. А то, что делает Чернавский, - это над границами. За это я с ним страдаю, потому что зрители – не догоняют.
– Но вы же заранее могли предположить, что публика от этой программы не завизжит. Зачем было рисковать?
Я считаю, что такие вещи всё же необходимо делать. Мне всегда хочется показать зрителям нечто более сложное и непривычное, чем то, что им было бы удобно сидеть и слушать.
– Вы просчитываете, сколько должно быть сложных вещей, а сколько – на толпу?
– Да, составляя программу, я прекрасно понимаю: вот здесь нужно перестать людей грузить, прививать им свой вкус и дать им возможность откровенно кайфануть. Если ты даёшь зрителям такую возможность, то потом имеешь полное право им опять что-то навязывать. Я считаю, что по сегодняшним временам это роскошь. Рынок становится жёстким. Не будешь петь частушки – вылетишь.
– А как же разные красивые слова – свобода творчества, самовыражение?
– Работая только в серьёзной музыке, исполнитель рискует умереть с голоду. Вот вам наглядный пример – Лариса Долина. Я знал её как блистательную джазовую певицу, которая при всех своих достоинствах прозябала в гостиницах и коммуналках. Первый приятный жизненный симптом с ней случился тогда, когда она запела «Льдинку». Дела пошли лучше, из коммуналки выбралась. Больше у неё появилось песен, доступных для уха, - и вообще человек стал в порядке… Но я и знаю, и чувствую, что она тоскует по другой музыке.
– Самое время добрым тихим словом помянуть прежние времена, когда и слова-то такого не было – музыкальный рынок…
– Зато были худсоветы. Вот вам простой пример моего тогдашнего существования. В конце 80-х я работал в Киеве в концертном зале «Украина». И была у меня в репертуаре, господи боже мой, безобидная песенка Паулса «Кабаре». Сначала раздался звонок на уровне какого-то инструктора и указание песню убрать. Я не убрал. На следующий день позвонили из управления культуры, и я опять пел «Кабаре». А потом мне позвонил то ли замминистра, то ли сам министр культуры и сказал: «Это сцена, на которой проходят партийный съезды, и мы не можем допустить, чтобы на ней девки юбки задирали. Вы должны сегодня вечером эту песню уже не петь». «Хорошо, - сказал я. – А если буду петь?» «Тогда не будете петь. Вообще».
– Что вы сделали?
– Я выбросил эту песню.
– Испугались?
– Да. Я испугался за своё будущее. Я хотел работать, и мне совсем не светило из-за одной песни уйти в небытие.
– Репертуар Ларисы Долиной давно уже стал более шлягерным, чем ваш. Не боитесь, что зритель, жаждущий «Льдинок», от вас отвернётся?
– Дело не в шлягерах, а в количестве твоего мелькания в телевизоре. Путём старательного вдалбливания и плотного эфира навязать публике можно всё что угодно. Выучат и Шнитке, если крутить его с утра до вечера. Я к такой популярности не стремлюсь.
– Разве популярность не стоит того, чтобы к ней стремиться любыми способами?
– Популярность – сложная штука. Я не знаю, чего она даёт больше – свободы или собственных моральных запретов. В моём случае реальнее второй вариант. Да, многие известные люди считают, что им можно и даже нужно делать всё, что душе угодно. Я так не считаю. Вообще начни я жить заново, я совсем не уверен, что пошёл бы по прежнему пути.




Невыразимая печаль
Открыла два огромных глаза,
Цветочная проснулась ваза
И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена
Истомой – сладкое лекарство!
Такое маленькое царство
Так много поглотило сна.

Немного красного вина,
Немного солнечного мая –
И, тоненький бисквит ломая,
Тончайших пальцев белизна…




Парят снежинки
Густою пеленою.
Зимний орнамент.




Веселье кругом.
Вишни со склона горы,
Вас не позвали?




После пожара
Лишь я не изменился
И дуб вековой.



Лежу и молчу,
Двери запер на замок.
Приятный отдых.




Отдохни, корабль!
Персики на берегу.
Весенний приют.




Ты проснись скорей,
Стань товарищем моим,
Ночной мотылёк!



В жару крестьянин
Прилёг на цветы вьюнка.
Так же прост наш мир.



2012-01-08
«Я НЕ ВСЕГДА ВЕРЮ СЛОВАМ ЛЮБВИ. ЧАСТО ОНИ – ПУСТЫЕ ПРИЗНАНИЯ»

В свою особенную судьбу Валерий Леонтьев поверил благодаря северному сиянию и … гаданию на блюдце. Его детство прошло на Крайнем Севере. Тундра начиналась прямо от порога того дома, в котором останавливалась семья. Северное сияние было самым ярким впечатлением детства: мальчишка смотрел на огни, и ему казалось, что в его жизни обязательно произойдёт что-то необыкновенное. Однажды (это было, когда Валерий уже начинал петь в самодеятельности) его приятели затеяли спиритический сеанс. Артист уже не помнит, чей именно дух они вызывали, и понятия не имеет, кто «помогал» блюдцу двигаться. Но ритуал был проведён по всем правилам. Расписали буквы на листке бумаги, на перевёрнутом блюдце отметили точку – и принялись по очереди задавать вопросы. Леонтьев тоже «вошёл в контакт» и на вопрос: «Стану ли я известным певцом?» - получил ответ: «Да».
– Я часто мысленно обращаюсь к тому Валере Леонтьеву, который мечтал о славе. Иногда говорю: «Лучше бы ты не подходил к сцене! Забыл о ней! Занялся какой-нибудь основательной профессией, которая помогала бы крепко стоять на ногах!» Но это обычно бывает, когда что-то не ладится и гнетут сомнения. Тогда в какой-то момент я заставляю себя собраться, раскладываю всё по полочкам, принимаю решение и успокаиваюсь… Но когда всё складывается удачно, я, вспоминая себя 20-летнего, думаю: «Ты сделал правильный выбор! Только было бы поменьше испытаний на твоём пути…»

С неформатом по жизни

Ливни лета отпели, отплакали,
И однажды в студёную ночь
В стае чёрных ворон одинаковых
Родилась нерадивая дочь.
Нерадивая, гордая, смелая,
Но уродиной звали её,
Потому что была она белая,
Не такая, как всё вороньё…

– Песня «Белая ворона» появилась в моём репертуаре в 1987 году. Думаю, именно в ней более всего отражено моё «я». Меня всегда преследовало ощущение, что я как бы не ко двору. В советские годы мои выступления вырезали из телевизионных эфиров и часто запрещали концерты. На эстраде я был другим: не пел патриотических песен, как многие, не выходил на сцену в строгих костюмах. Я был неформатом.
В 1979 году я отснялся в новогоднем «Голубом огоньке» с песней Давида Тухманова «Кружатся диски». А 31 декабря без десяти полночь звонит жена Тухманова и сообщает, что меня в программе не будет.
В 1982 году Тухманов пригласил на свой авторский концерт. Прихожу в концертный зал, а швейцар на служебном входе заявляет: «Вас пускать не велено!» Я позвонил редактору концерта – она рыдает в телефон. Обращаюсь к организаторам – они делают загадочные печальные лица, показывают пальцем наверх. Кто меня невзлюбил, кого я оскорбил или обидел? Не знаю по сей день. Два года я был на московских площадках персоной нон грата. Но в 1984 году меня всё же выпустили. И произошло это благодаря Раймонду Паулсу.
С одной стороны, такие препятствия помогают. В сопротивлении, в споре, в столкновениях ты отстаиваешь свои взгляды, закаливаешься. С другой стороны, хорошо бы получать подобные неприятности не в слоновьих дозах. Когда тебя вымарывают десятилетиями, это может убить, уничтожить как личность, стереть любого. Было много дней, когда мне хотелось просто отгородиться от всего внешнего мира лет на пять-семь. Я ложился, поворачивался лицом к стене… А через пару часов вскакивал и работал дальше. Несмотря ни на что! Вопреки всему. Было время, когда пытался лечиться от депрессии алкоголем. К счастью, вовремя сообразил, что до добра это не доведёт. И чтобы заставить себя остановиться, четыре года отказывался даже от глотка шампанского.
Странно, но и сегодня часто оказываюсь неформатом. Мои новые песни почти не звучат ни по телевидению, ни по радио. Вот недавно участвовал в сборном концерте к 8 Марта. Предложил редакторам новые песни, а мне отвечают: «Пойте то, что все знают!» Мои директора каждую новую запись рассылают по всем радиостанциям, но песни так и пылятся где-то там. А в эфир идёт старый репертуар. Я продолжаю слышать: «Извините, не формат!» Здорово, правда? Для меня важнее всего в искусстве была и остаётся индивидуальность. Когда тебя слышат – и сразу узнают. И, может быть, поэтому я всегда «в формате» для публики! Мой зритель – такой разный. Это может быть человек и пяти лет, и восьмидесяти пяти. Но каждый способен остро сопереживать происходящему на сцене.
Зритель эмоционально заряжается от меня: может и поплакать, а может и искренне посмеяться на концерте. Так же, как и я сам.

У Леонтьева в райдере три «Т» - тихо, темно и тепло
– В 1988 году я впервые побывал на Тибете. Тогда нас, советских артистов, отправили на фестиваль советского искусства в Индию. Кстати, эту поездку мне предсказала женщина на концерте в Краснодаре. Она пришла ко мне за кулисы и сообщила, что я скоро буду в Индии и что эта поездка изменит моё мировосприятие. Мировосприятия она не изменила, но принесла мне ярчайшие впечатления, которые храню до сих пор.
Мне удалось побывать в одной интереснейшей общине, где живут люди самых разных национальностей, где много размышляют о смысле бытия. Я пытался узнать даже о своих прошлых перевоплощениях!
Для мыслящего человека поездка в Индию и Тибет – возможность узнать, подо что ты заточен в этой жизни. Я и раньше не был ни балдой, ни немыслящим поленом. Но когда тебя высоко в горах застаёт закат или рассвет, перестаёшь верить в то, что где-то есть Москва и неприятности, которые не давали уснуть. Ты вдруг понимаешь, что все проблемы выдуманные, что перед лицом этого безмолвия их просто не существует.
Я понял, почему творческие люди всех национальностей и возрастов во все времена стремились, обдирая локти и колени, именно в Тибет. Там ты узнаешь самого себя и очищаешься от шелухи.
– Вы согласны с Пауло Коэльо, который писал: «Мы – что-то вроде поля боя между ангелами и демонами»?
– Так и есть! В человеке происходит сознательная, а чаще всего бессознательная борьба, попытка выбора между тем или иным решением. То ли в пользу света, то ли в пользу тьмы. Мы всё время находимся на грани. Но сам я стараюсь руководствоваться известным правилом: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Казалось бы, звучит просто, а на практике осуществлять его тяжело. Всегда хочется вырулить таким образом, чтобы принести пользу себе. Но часто бывает нужно поступиться чем-либо в пользу другого. Даже в любви приятнее самому любить, чем быть любимым. Не верю я словам любви, для меня они – пустые признания. Много раз слышал: «Я люблю тебя». Мне говорили это слишком часто и слишком небрежно. Вот потому и не верю. Сердце отогревается, только когда мне говорят: «Валера, ты порядочный человек». Проходят годы, и мне по-прежнему дают оценку как человеку верному и обязательному. Это больше, чем слова любви. Человек хочет быть любимым и должен им быть. Но любить самому – мне кажется, это богаче. Тогда человек начинает чувствовать тоньше, глубже. Говорят же: «Душа обязана трудиться». Я бы добавил: и страдать. Когда страдание приходит, я спасаюсь одиночеством. Не тем тотальным одиночеством, когда ты плачешь: «Вот какой я бедный, несчастный, никого у меня нет!» Моё одиночество созидающее, восстанавливающее.
В минуты, когда рядом со мной никого нет, люблю смотреть на облака и думать. О чём? Обо всём. Причудливая форма облака, например, может напомнить, что у меня где-то капает кран и надо бы его починить.
Когда остаюсь наедине с собой, становлюсь совсем другим человеком. Тихим, стеснительным. На самом деле всегда стеснялся пристального внимания к себе, проявления бурных эмоций, как своих, так и чужих. Люди, которые организуют мои концерты, шутят: «У Леонтьева в райдере три «Т» - тихо, темно и тепло». Терпеть не могу шум, холод и яркий свет. Редкие выходные предпочитаю проводить в тишине и одиночестве, смотрю кино или лежу с книжкой. На одном из последних концертов мне подарили книгу Джейн Элисон «Певец любви» - о римском поэте Овидии. Её-то я читаю сейчас. Из последних киноновинок посмотрел «Миллионер из трущоб». Хотелось узнать, за что же ему столько «Оскаров» дали. Крепкий фильм, но мне больше понравился другой номинант на премию – «Загадочная история Бенджамина Баттона».

Книгу напишу сам, без литературных рабов
– Лет тридцать назад мне казалось, что все люди хороши! Каждый, кто входил в мою жизнь, тут же становился другом. Как же часто я обманывался! Есть золотое правило, о котором часто забываешь: «Меньше слушай, что тебе говорят, больше суди по поступкам людей!» С другой стороны, если меня вовремя не похвалить, ничего хорошего не получится. Очень важно, чтобы меня хоть немножко одобрили. Мои близкие друзья это знают. Только в последние годы я понял, что таких людей не бывает много. Есть два-три человека, которым я могу позвонить глубокой ночью и поплакаться о своих проблемах. Некоторые из друзей рано ушли из жизни. Например, моя клавишница Оленька Пушкова. Мы работали вместе тридцать лет. Она понимала меня как никто, болела нашим общим делом. Во время выступлений, если не была занята на сцене, спускалась в зал и наблюдала за публикой. Её советы мне здорово помогали. И чем больше лет проходит без Оленьки, тем больше мне её не хватает.
– Когда читаешь ваши беседы с журналистами, складывается впечатление, что вы – спокойный, рассудительный человек. А способны ли вы на безрассудные поступки?
– Я всегда выгляжу спокойным, хорошо или плохо у меня на душе. На самом же деле я импульсивный и непрактичный во многих жизненных ситуациях. Совсем не расчётливый и не рассудительный. Часто мной движут секундные порывы, и я принимаю решения под влиянием эмоций. Творю безрассудные вещи, о которых потом жалею. Могу сорваться ночью и улететь в другую страну. Правда, если у меня нет концертов в эти дни. В этом смысле моя жизнь давно уже распланирована на несколько месяцев вперёд. В толстом блокноте, который вожу с собой, написано всё, что мне предстоит сделать: где концерты, куда и кому надо звонить. Жаль, что в этом блокноте только расписание, - я никогда не вёл дневников. Встречи, впечатления, события забываются, стираются из памяти. Сегодня меня всё чаще спрашивают, не думаю ли я написать книгу. Но для этого нужно много свободного времени, а его у меня нет. Я не хочу, чтобы книгу писал литературный раб, которому я наболтаю что-нибудь на диктофон. Хочу выводить на бумаге воспоминания своей рукой и шариковой ручкой. Но такие вещи, к сожалению, не делаются в поезде, машине или самолёте. Если бы я сегодня начал писать, думаю, книга выглядела бы так: глава, написанная в Монте-Карло, следующая глава, написанная в Магадане… Могла бы получиться очень пёстрая книжица! Думаю, даже с юмором. Например, в главке «Лос-Анджелес» я мог бы рассказать о своём знакомстве с Джулией Робертс. Наверное, многие журналисты при этом сделают стойку. Однако разве не весело было бы узнать, что мы столкнулись с Джулией в специальном шопе, куда нужно заранее звонить, чтобы тебя встретили и обслужили. Это магазин для известных людей, которым надо, не привлекая к себе внимания, быстро купить нужные товары. В тот момент, когда я приехал, Джулия уже отоварилась. Нас познакомили на выходе. «Hi – bye» (англ. «привет – пока») – вот и вся моя дружба со звездой Голливуда.
А может быть, я рассказал бы в книге и свой любимый анекдот: «Человек приходит к врачу, показывает руки, сухие, растрескавшиеся, а на руках – нарывы. Доктор спрашивает: «Скажите, а чем вы занимаетесь?» Пациент отвечает: «Да вот, работаю в цирке, убираю лопатой дерьмо за слоном». Врач спрашивает: «А профессию сменить не хотите?» На что тот возмущённо отвечает: «Как?! Бросить шоу-бизнес?! Никогда!»

Как композитор я не состоялся
– Частенько к моей фамилии добавляют слова: «трудяга», «трудолюбивый». Я расстраиваюсь, если слышу это. Хорошо, когда говорят про художника «талантливый человек». А вот когда просто «трудяга»… Много лет назад я знал одну певицу – вот она была потрясающая трудяга. Спала шесть часов в сутки, а всё остальное время работала над собой, пела, танцевала, оттачивала способности, которых, впрочем, не было. Сколько она ни трудилась, ничего из неё так и не получилось. А ведь какая трудяга была! Поэтому важен в первую очередь талант. Каждый вечер я оцениваю свою работу: что-то получается, что-то нет. Вчера, например, концерт удался, если не считать каких-то фрагментов – и я знаю, каких именно. Или наоборот, сегодня шоу не удалось, прошло, не достигнув температуры горения. Когда что-то получается, ты сам ловишь кайф. Правильные движения, верные интонации… Бывает, через силу тужишься, пытаешься что-то сделать, но… Публика, возможно, и не догадывается, но я далеко не всегда уверен в себе на сцене, часто сомневаюсь. В середине 1980-х я в первый и последний раз сам написал музыку для одной песни. Слава богу, вовремя понял, что лучше мне не продолжать. У других это получается интересней. Собственные сомнения помогли понять, что моё дело – вселять жизнь в то, что написано другими, а не придумывать самому. И в том, что я не состоялся как композитор, ничего страшного нет. А вот если однажды я потеряю интерес к профессии, к сцене, к публике – это будет для меня самое ужасное. От мысли, что когда-нибудь нужно будет себя через силу выгонять на сцену, холодеет внутри.
Конечно, бывает унылое настроение, когда ничего не хочется. Но ровно в 19:10, когда нужно начинать концерт, где-то внутри включается какая-то кнопка. И ты настраиваешься на работу независимо от того, что у тебя дома капает с потолка, потому что у соседей лопнули трубы. Профессия держит меня в тонусе и в хорошей физической форме. Почти ежедневное двухчасовое шоу не даёт мне раскисать и расползаться. Однажды из-за болезни я не работал около двух месяцев. И успел так поправиться, что перескочил в другой размер одежды!

Отказался играть Христа
– Валерий Яковлевич, когда-то вы хотели поступать в ГИТИС и мечтали о карьере драматического артиста. Почему потом, став уже известным, не пробовали себя в театре? Вот Алла Пугачёва заявила недавно, что прекращает концертную деятельность и в числе прочих задумок есть у неё идея сыграть на театральной сцене.
– Я действительно после школы приехал поступать в ГИТИС. Помню, уже подал туда документы, выхожу из приёмной комиссии и вижу: в коридоре толпится много красивых, прекрасно одетых и умно разговаривающих девушек и парней. Я запаниковал: вот где, думаю, настоящие артисты, - из меня какой артист?! Забрал документы и уехал в Юрьевец, где тогда жили родители, устроился на кирпичный завод…
Однажды в конце 1990-х мне поступило предложение сыграть в спектакле «Шантеклер». Но я не мог позволить себе отнестись к работе спустя рукава – у меня же много гастролей. В общем, пришлось отказаться. В 1988 году сыграл в опере Лоры Квинт «Джордано» сразу три роли: самого Джордано, Шута и Сатану. Но то был музыкальный спектакль, а в драме так себя и не попробовал. Я не загадываю, может, ещё и сыграю. Всё определяют предложения, а таких, ради которых стоило бы остановить привычную жизнь, сейчас нет. Не сложился у меня серьёзный роман и с кино. Лет тридцать назад Марлен Хуциев предлагал мне сыграть молодого Пушкина, но съёмки фильма так и не начались. В конце 1980-х мне предлагали сыграть Иисуса Христа, но у меня хватило ума отказаться. Думаю, человек, сделавший попытку воплотить образ Христа на киноэкране, становится для многих верующих его воплощением. А как после этого ехать на гастроли и заниматься основной работой?! В одном из первых фильмов об Иисусе главную роль сыграл Брайан Дикон. Так вот, Ватикан взял его на денежное обеспечение до конца жизни, чтобы он не появлялся в кино в других ролях. Согласитесь, в моём случае нелепо выглядело бы: сегодня – Иисус, а завтра – два концерта в Воронеже или Белгороде… К моему дню рождения телевидение подготовило документальный фильм обо мне «Больше, чем жизнь». Материала для документального кино оказалось очень мало. По причине моего безалаберного образа жизни семейные альбомы, фотографии оказались утеряны. Ведь я никогда не ставил задачу насобирать побольше заметок о себе, плёнок, телевизионных записей. А теперь даже жаль. Но мы попытались сделать фильм из того, что есть. Будут кадры, которые никогда никто не видел. Например, съёмка в моём доме в Майами, который я ещё не показывал публике.
Непосредственно в день рождения у меня концерты в Санкт-Петербурге. Я делаю их, не оглядываясь на цифру 60. Конечно, после 25-летия возраст уже не радует. А когда тебе 60, ты понимаешь: лучшая и большая половина жизни уже в прошлом. Но делаешь вид, что всё хорошо. И многое зависит от того, как ты себя ощущаешь. У меня по-разному бывает: то на 20, то на 30, а то и на 120. Слово «юбилей», если честно, я терпеть не могу: от него веет нафталином и плюшевой мебелью из запасников театра. У меня будет обычный день рождения с публикой. Спою новые песни, которые появились за прошедший год, старые – без которых невозможно обойтись. Не споёшь, например, «Дельтаплан» - публика уйдёт обиженная.
Выпускаю фотоальбом под названием «Моя сцена», где собраны снимки с концертов и за кулисами. В общем, такая суматоха перед этим юбилеем! Вот сейчас думаю: возьми себя в руки и переживи всё это. Принимай как данность. После дня рождения шумиха утихнет, и о тебе никто не вспомнит. «И это пройдёт» - как говорил когда-то мудрец Соломон.




О временах простых и грубых
Копыта конские твердят,
И дворники в тяжёлых шубах
На деревянных лавках спят.

На стук в железные ворота
Привратник, царственно-ленив,
Встал, и звериная зевота
Напомнила твой образ, скиф.

Когда с дряхлеющей любовью,
Мешая в песнях Рим и снег,
Овидий пел арбу воловью
В походе варварских телег.




Доволен я буквально всем!
На животе лежу и ем
Бруснику, спелую бруснику!
Пугаю ящериц на пне,
Потом валяюсь на спине,
Внимая жалобному крику
Болотной птицы… Надо мной
Между берёзой и сосной
В своей печали бесконечной
Плывут, как мысли, облака,
Внизу волнуется река,
Как чувство радости беспечной…

Я так люблю осенний лес,
Над ним – сияние небес,
Что я хотел бы превратиться
Или в багряный тихий лист,
Иль в дождевой весёлый свист,
Но, превратившись, возродиться
И возвратиться в отчий дом,
Чтобы однажды в доме том
Перед дорогою большою
Сказать: - Я был в лесу листом!
Сказать: - Я был в лесу дождём!
Поверьте мне: я чист душою…




Когда сгустилась мгла кругом,
И ночь мой разум охватила,
Когда неверным огоньком
Едва надежда мне светила,

В тот час, когда, окутан тьмой,
Трепещет дух осиротелый,
Когда, страшась молвы людской,
Сдаётся трус и медлит смелый,

Когда любовь бросает нас
И мы затравлены враждою,
Лишь ты была в тот страшный час
Моей немеркнущей звездою.

Когда я всеми брошен был,
Лишь ты мне верность сохранила,
Твой кроткий дух не отступил,
Твоя любовь не изменила.

На перепутьях бытия
Ты мне прибежище доныне,
И верь, с тобою даже я
Не одинок в людской пустыне.



Сквозь сеть алмазную зазеленел восток.
Вдаль по земле, таинственной и строгой,
Лучатся тысячи тропинок и дорог.
О, если б нам пройти чрез мир одной дорогой!

Все видеть, все понять, все знать, все пережить,
Все формы, все цвета вобрать в себя глазами.
Пройти по всей земле горящими ступнями,
Все воспринять и снова воплотить.


2011-12-17
«ВОЗРАСТ? СЛЫШАЛ О ТАКОМ ПОНЯТИИ, НО ПОКА С ЭТОЙ ПРОБЛЕМОЙ НЕ СТАЛКИВАЛСЯ…»

В то, что на этой неделе Валерий Леонтьев разменяет седьмой десяток, поверить невозможно. Судя по тому, как потрясающе выглядит артист и с какой отдачей выкладывается на каждом концерте, ему не дашь и 35.
Сам певец, рассуждая о предстоящем юбилее, заявил «Отдохни!» категорично: «Разумеется, я слышал о таком понятии, как возраст, но пока с этой проблемой не сталкивался. Если бы все постоянно не напоминали о том, сколько мне лет, уверяю вас, о круглой дате я бы вообще не вспомнил. Но раз уж вы хотите что-то написать, отметьте, что мне три раза по двадцать, потому что в душе я трижды молод. И, надеюсь, в этом состоянии буду пребывать всегда».
Думая о том, что бы такое подарить поклонникам всенародно любимого певца в связи с его праздником, мы решили пообщаться с коллегами Валерия, близкими друзьями и некоторыми из преданных почитателей его таланта и собрать букет из самых неожиданных историй о певце. Это и малоизвестные факты из жизни Леонтьева, и расхожие мифы, связанные с его персоной. Что из этого правда, а что вымысел, артист прокомментировал лично.

Титулы
Страна признала талант Леонтьева поздно и, словно извиняясь, стала щедро одаривать его всевозможными званиями. Первая победа в конкурсе пришла к певцу в 30, звание заслуженного артиста Украины – в 38, народного артиста России – в 47. А в 50 была заложена именная звезда в Москве. Есть у Валерия и весьма экзотические звания, коих нет ни у кого из его коллег. Например, «Отличник работы на селе» и «Почётный интеллигент Монголии». А ещё имеется одна необычная поклонница, которая на концертах регулярно преподносит своему кумиру букет из 111 роз. «Это не число 111, а три единицы, - объясняет она тайну подарка. – У Валерия голос номер один, внешность номер один и талант номер один».
Валерий: «Поклонницу знаю, своими букетами она действительно меня радует. А что касается неожиданных званий, мог бы получить ещё одно. В 1986 году я участвовал в гала-концерте, который проходил в бассейне комплекса «Олимпийский». На сцене в виде поплавка, расположенной посреди бассейна, выступали акробаты и воздушные гимнасты, для работы которых к потолку была прикреплена металлическая штанга весом 90 кг. Отработав номер, я поклонился публике, и вдруг штанга оторвалась и стала стремительно падать вниз. В этот момент я чудом сделал шаг в сторону, и она задела лишь мои волосы. После этого случая меня представили к награде «За трудовую доблесть», но потом почему-то передумали её вручать. Наверное, удостоился бы её, если бы тогда погиб (улыбается)».

Зона
Будущий певец родился в суровом северном посёлке Республики Коми и за годы детства и юности сменил десятки мест жительства. Участвовал во всех кружках художественной самодеятельности, благо одарённость проявилась ещё в ранние годы. Но при этом по окончании девятилетки успел сменить несколько профессий. Это каторга продолжалась два года.
Валерий: «То, что жизнь – штука непростая, я впервые осознал лет в 13. Отчётливо помню, как мама покупала сушки, сахар, чай, папиросы, складывала всё в холщовый мешочек и, когда я отправлялся в школу, давала мне с собой – для заключенных. Проходя мимо лагеря, я перекидывал посылку через высокий забор с колючей проволокой. Вокруг – вышки, дула автоматов. Но конвоиры делали вид, что не замечают меня, так что свою миссию я исправно выполнял. Потом, когда трудился в цехе, не раз размышлял о жизни «по ту сторону забора» и думал: «Но есть же, наверное, и другая сторона?»

Костыли
С 1968 по 1972 год Леонтьев жил в Воркуте. Днём работал чертёжником в проектном институте, вечером учился (по специальности «технология подземных разработок») и ещё находил время для того, чтобы играть в спектаклях местного ДК шахтёров. Однажды он узнал, что в Сыктывкарской филармонии объявлен конкурс, победителям которого обещан приз – учёба во Всероссийской мастерской эстрадного искусства в Москве. Как назло, на последнем спектакле «Затюканный апостол» Леонтьеву неправильно подали страховочный трос, он прыгнул с высоты и сильно травмировал ногу. Врачи поставили его на костыли. Шансы изменить судьбу, казалось, были нулевыми. Но неожиданно пришла помощь. Худрук ДК Галина Грабовская буквально заставила организаторов конкурса включить Валеру в состав делегации студентов, заявив: «Вы просто обязаны взять моего парня, потому что он талант. Не беспокойтесь, я сама оплачу билет на самолёт туда, а если он конкурс не пройдёт, то и обратно». Стоит ли говорить, что Леонтьев вошёл в число 17 призёров, удостоившихся чести учиться в столице. Он поехал покорять Москву на костылях. И покорил!
Валерий: «После учёбы я вернулся на Север. Был создан коллектив «Мечтатели» (впоследствии переименован в «Эхо». – Ред.), с которым мы ездили по леспромхозам. Помню первый концерт в деревне Лойна. Зима, мороз 40 градусов и клуб в здании бывшей церкви, которое никогда не отапливалось. Первым делом мы с музыкантами достали из-под сугробов дрова, скололи с них лёд и растопили печь. Выступали в тулупах и ушанках. Зрелище было странноватое».

Горький успех
Как рассказал друг певца, Михаил Львович Герцман (в прошлом худрук Сыктывкарской филармонии), в 1979 году благодаря его уговорам Леонтьев переехал в Горький. «Валера мечтал попасть на конкурс песен стран соцсодружества в Ялте, и лишь работа в Горьковской филармонии могла гарантировать ему это. Ожидания оправдались: он занял первое место, но радость победы омрачило известие о том, что у Валеры скончался отец. Получив приз конкурса, он помчался на похороны, но не успел».

Тайна семьи
Казалось бы, простой вопрос: «Кто его родители?» Как ни удивительно, версии расходятся. По одной из них Валерий – поздний ребёнок четы Леонтьевых, ветеринара-оленевода Якова Степановича (к слову, блондина с голубыми глазами) и его жены Екатерины Ивановны. Но есть и другая: якобы Яков и Екатерина приходились Валерию дедушкой и бабушкой, а настоящей матерью певца была дочь Екатерины от первого брака, Майя. В 18 лет она родила сына от цыгана. И дабы избежать пересудов и устроить дальнейшую судьбу Майи, Екатерина Ивановна записала младенца на себя и хранила эту тайну вплоть до своей смерти. Леонтьев всю жизнь называл бабушку Екатерину мамой, а Майю – сестрой. Что из этого правда? Слово Леонтьеву.
Валерий: «Вторая, как вы говорите «версия» - бред сивой кобылы! Я всегда знал, что моя мама – Екатерина, а Майя – сестра. К сожалению, ни той, ни другой уже нет в живых, царствие им небесное. А то, что таблоиды пишут чушь о моём происхождении, объяснимо. Жёлтая пресса хочет убедить читателей, что у каждого известного человека непременно есть некая «страшная тайна». А то, что человек может родиться в счастливой семье, она даже не допускает».

Бойкот
Карьера Леонтьева складывалась более чем удачно. Но однажды, в год Олимпиады-80, он с удивлением узнал, что на всех концертных площадках и на ТВ ему объявлен бойкот. «Эту лохматую и вертлявую обезьяну на экраны не пущать» - таков был приговор тогдашнего председателя Гостелерадио СССР Сергея Лапина. В кулуарах поговаривали, что причиной отлучения певца от сцены стал интерес к нему со стороны Запада. Вскоре это подтвердилось. В 1982 году по итогам фестиваля популярной музыки в Ереване, где выступал Валерий, журнал «Тайм» опубликовал большой материал, сравнив вокал Леонтьева с вокалом Мика Джаггера, а его танцевальные номера – с хореографией Михаила Барышникова.
В этом же году врачи обнаружили на связках артиста опухоль. Была сделана операция. Пока шло лечение, певец поступил на режиссёрское отделение Института культуры, где проучился вплоть до 1987 года. Окончательно табу на Леонтьева было снято благодаря Раймонду Паулсу, который заявил, что отменит свой концерт, если Леонтьева не выпустят на сцену. Это было в 1984-м.

Люся
Будущую супругу Людмилу Исакович (сейчас она проживает в Америке) Валерий впервые увидел в 1970-м в воркутинском ресторане «Арктика». Люся играла там на ионике, а Валерий подрабатывал пением. С 1973 года они вместе и часто вспоминают забавный случай. Когда Валера, отучившись, вернулся в Сыктывкар, группа музыкантов во главе с Люсей приехала встречать в аэропорт. Ещё в Москве Леонтьев с товарищами купили в складчину огромный розовый пластмассовый таз для стирки одежды. Леонтьев спускался по трапу с тазом в руках. Люся, увидев это, спросила: «А что за кретин прётся с корытом? И вот с этим мы будем работать?» Свои отношения они оформили лишь годы спустя, в Майами. В один из дней рано утром Валеру разбудила Люся и спросила: «Ну чё, жениться-то будем?». «Будем», - спросонья ответил певец. «Тогда вперёд», - сказала она и направилась к машине в запачканном от возни в огороде комбинезоне. «В таком виде и в загс?» - ошалел Леонтьев. «Ну да, а что? Вот только руки помою», - ответила Люся. Валерий надел пиджак, и они поехали расписываться. Когда появились на пороге загса, сотрудники решили, что какая-то леди-бомж пытается женить на себе иностранного бизнесмена. Они несколько раз переспрашивали Люсю: «Ваш избранник вообще отдаёт себе отчёт в том, что делает?» Но самое смешное началось, когда настал момент обменяться обручальными кольцами. Молодожёны забыли взять второе кольцо, и поэтому им пришлось поочерёдно надевать одно на двоих. Работники муниципалитета хохотали до слёз, а потом скандировали: «Браво!».
Валерий: «Люся – очень дорогой мне человек. У нас такой брак-дружба. Понятно, что не первой страсти, но всё-таки мы вместе уже почти 40 лет, а это, согласитесь, о многом говорит».

Индия
В 1988 году Валерий Леонтьев отправился на фестиваль советско-индийской дружбы. Проведя 70 дней в этой стране, помимо славы и любви, ощутил там и запах смерти. Однажды они ехали с Люсей по 800-километровой трассе, Валерий впереди, рядом с водителем-индусом, Люся на заднем сиденье. Певец от усталости начал клевать носом, и тогда жена сказала: «Давай поменяемся местами». Так и сделали. А спустя несколько минут на полной скорости врезались в грузовик, который стоял на дороге без включённых фар. У Люси была сильная черепно-мозговая травма. Местные жители прикатили из какой-то деревни тележку, в которой возили бананы. В неё погрузили Люсю и доставили до ближайшего госпиталя. Там женщину прооперировал хирург, которого Леонтьев сначала заставил вымыть руки: он этого делать не собирался.
Валерий: «Страшно вспоминать. Если бы мы с женой за несколько минут до аварии не поменялись местами, я наверняка бы погиб, потому что железо врезалось в кабину аккурат на уровне моей головы. К счастью, Люся меньше ростом».

Автомобиль
Возможно, из-за того печального опыта Валерий долго не решался приобрести собственную машину. Первый автомобиль у него появился лишь в 40 лет.
Валерий: «Я решил сделать себе подарок к юбилею и заказал «Волгу». Её пригнали аж с Украины. По замыслу друзей я должен был выглянуть из окна своей квартиры и увидеть новенькое авто. Но, увы… Пьяный водитель трактора, рывший траншею для прокладки труб, за пару минут до торжественного момента разворачивал ковш и снёс багажник моего автомобиля. Пришлось доставлять новый».

Фанатизм
По Леонтьеву сходили с ума миллионы. В конце 80-х певец приобрёл квартиру недалеко от Белорусского вокзала, о чём сразу стало известно его фанатам. И днём и ночью дверь его квартиры пинали ногами какие-то люди, заявившиеся прямиком с вокзала и желавшие узнать, действительно ли здесь живёт Сам. А однажды в 1981 году в гостинице «Украина» одна из фанаток певца пыталась свести счёты с жизнью. В записке было сказано: «В моей смерти прошу винить Валерия Леонтьева». Артист в это время находился в номере известной польской певицы Марыли Родович, где отмечал успешное выступление в программе «Мелодии друзей». Он был очень подавлен.
Валерий: «Да, такая история была. Но, к счастью, это единичный случай. Как правило, мои поклонники – очень милые и интеллигентные люди, и я этому очень рад».

Полёт в космос
Невероятно, но певец чуть было не оказался в космосе. Вместе с актёрами Владимиром Стекловым и Дмитрием Певцовым Леонтьева пригласили сыграть в фильме, съёмки которого должны были проходить на орбитальной станции «Мир». Но в последний момент что-то сорвалось.
Валерий: «Это была потрясающая эпопея. Я прошёл огромное количество обследований, работал на всевозможных тренажёрах. А потом американский миллионер Руссо заплатил Главкосмосу $20 млн, и вместо «сомнительных и хлопотных пассажиров» вроде нас космическое агентство предпочло заокеанского толстосума. А жаль».

Пугачёва
Впервые Леонтьев увидел Аллу Пугачёву в 70-х в Сыктывкаре, куда она приехала на гастроли. Билеты стоили недорого – от 30 копеек до рубля. Тем не менее, мало кто захотел идти на концерт малоизвестной в ту пору дивы. Среди зрителей в полупустом зале сидели Леонтьев, Герцман и Люся Исакович. Они принесли в зал кассетный магнитофон «Весна» и записали концерт Аллы, который стал образцом для подражания для одной из солисток местной филармонии. Личное же знакомство Леонтьева и Пугачёвой произошло в 1980-м в Театре эстрады на его последнем сольном концерте перед 4-летним забвением. Алла вышла на сцену с цветами, объяснилась в симпатии к певцу. А затем пригласила отметить их дружбу к себе домой.
Валерий: «Алла – удивительная женщина. Помню, однажды звонит мне и говорит: «Слышь, я тут котлетки нажарила, сейчас к тебе приеду». Думал, шутит. Нет, приехала с горяченькими котлетками в кастрюльке, замотанной полотенцем, чтобы по пути не остывали. А спустя годы Пугачёва в течение нескольких дней жила у меня дома. Как объяснила Алла, она просто устала от жизни, и ей захотелось сменить обстановку».

Одиночество и счастье
«Вообще, артист и одиночество – понятия неразделимые, - продолжает Валерий. – Но людей творческих это состояние не угнетает, а питает. Если волк может только выть, человек, когда ему тоскливо, начинает творить. Так и я запел в своё время. Чего я боюсь? Нет, только не старости. Скорее беспомощности и невостребованности, потому что старость бывает весьма энергичной, когда ты занят делом и получаешь от этого удовольствие. Был период, когда мне хотелось лечь на диван и лежать, глядя в потолок. Об меня вытирали ноги, я «лечился» от депрессий алкоголем, думал о самоубийстве. Пил больше трёх лет, но вовремя понял, что могу пойти ко дну. Теперь вспоминаю о том периоде лишь с грустной улыбкой, а иногда и с юмором. Потому что уже давно понял, что важно, а что второстепенно. Об одном жалею, что не продолжил свой род. Но, видимо, не судьба. Зато впереди ещё много лет взаимной любви с публикой. Удивительные поездки – я ведь ещё полмира не видел! И главное, у меня есть настоящие друзья, с которыми хотелось бы эти полмира исследовать».




Не убивайте голубей!
Их оперенье белоснежно;
Их воркование так нежно
Звучит во мгле земных скорбей,
Где всё – иль тускло, иль мятежно.
Не убивайте голубей!

Не обрывайте васильков!
Не будьте алчны и ревнивы;
Своё зерно дадут вам нивы,
И хватит места для гробов.
Мы не единым хлебом живы, -
Не обрывайте васильков!

Не отрекайтесь красоты!
Она бессмертна без курений.
К чему ей слава песнопений,
И ваши гимны, и цветы?
Но без неё бессилен гений, -
Не отрекайтесь красоты!




Когда пробьёт последний час природы,
Состав частей разрушится земных:
Всё зримое опять покроют воды,
И божий лик изобразится в них!




В деревне Бог живёт не по углам,
как думают насмешники, а всюду.
Он освящает кровлю и посуду
и честно двери делит пополам.
В деревне Он – в избытке. В чугуне
Он варит по субботам чечевицу,
приплясывает сонно на огне,
подмигивает мне, как очевидцу.
Он изгороди ставит. Выдаёт
девицу за лесничего. И в шутку
устраивает вечный недолёт
объездчику, стреляющему в утку.
Возможность же всё это наблюдать,
к осеннему прислушиваясь свисту,
единственная, в общем, благодать,
доступная в деревне атеисту.



Решайтесь на cоздание сайта!

Контакты: