Валерий Леонтьев
 
 

Пресса

2011-12-03
В ПЕСНЕ – ЖИЗНЬ

Осень семьдесят девятого года, Москва, Комсомольская площадь… Дождь накатами поливает асфальт, машины, вокзалы, отъезжающих и приезжающих… Около Центрального дома культуры железнодорожников промокшие до нитки люди продают лишние билетики…
В тот день зал был полупустым. Программа не обещала ни звёзд, ни знакомых имён: «В концерте принимает участие Валерий Леонтьев и группа «Эхо».
А для Леонтьева тот день был особенный: первый концерт в Москве. Волновался до дрожи в ожидании своего выхода: зритель скучал и вяло аплодировал. Но это – до него, а после…
С тех пор прошло шесть лет. И мы видим, что до сих пор Леонтьев словно состязается с песней, иную поднимая до себя, с иной стремясь подняться сам.
Споры вокруг его имени не стихают. Одни – принимают, другие – отвергают. И нам захотелось узнать, а как сам певец будет реагировать на мнение тех и других. Мы пригласили Валерия в редакцию «КП» и показали ему письма.
– И это всё мне?
Он взял одно, стал читать вслух: «Какой это пример для подражания? Леонтьев выступил в роли клоуна. Никто не говорит, что артист должен стоять столбом, но бегать по сцене? Так вести себя нельзя».
– Это после телевизионной передачи, где я пел «Зелёный свет». А она, как известно, построена на хорошем ритме. Соответственно содержанию песни на мне была и одежда. И ритм, и форма диктовали сценический образ. Другое дело, что, может быть, в общем контексте программы темпераментный номер попал в среду, ему противоречащую.
Что касается клоуна… Я прочитал недавно книгу великого итальянского режиссёра Федерико Феллини, который писал, что он больше всего любит клоунов, ибо это величайший дар, который может быть у актёра. Ведь он имеет огромную эмоциональную силу воздействия – от трагедии до самого весёлого смеха. Поэтому я даже благодарен, в некотором роде, автору письма, что он назвал меня клоуном. Есть песни, целые программы, где ведёшь себя спокойно, выдержанно, потому что там всё идёт изнутри… А есть вещи, которые требуют активного движения, юмора, клоунады, буффонады, пантомимы. Но, бесспорно, восприятие у зрителей разное. Кого-то это шокирует, кого-то радует… К вам ведь приходят, наверное, письма, в которых авторы призывают всех балетных танцоров одеть в брюки?..
– Существует ли для вас «полоса препятствий» между кулисами и сценой, сценой и зрительным залом?
– Я выхожу на сцену с ощущением, будто влетаю в горящий дом, не зная – не повалятся ли мне на голову пылающие балки. Потом, как правило, обретаю спокойствие и уверенность. Но не сытое спокойствие, когда холодно и расчётливо знаешь, что делать, чтобы понравиться. Просто включается какой-то психофизический механизм, мобилизующий все силы, нервную энергию. Что интересно, чем больше площадка, тем острее ощущение этого пылающего дома. В любом выступлении – на телевидении, радио, концерте – везде и всегда нужна искренность, настоящие чувства, а не их имитация. Зритель почувствует фальшь, увидит даже с галёрки под крышей огромного дворца спорта.
– Вы когда-нибудь задумывались, почему на ваших концертах всегда аншлаг? Почему люди идут на Леонтьева?
– Трудно сказать. Одни, наверное, идут сопереживать, увидеть, как певец выражает свои чувства: любовь, ненависть, симпатии. Другие потому, что по телевизору видели. Третьи вообще не знают меня, но идут потому, что идут первые и вторые. Четвёртые, может быть, - утвердиться в своей неприязни…
– Вот письмо, в котором автор пишет: «Почему наш любимый певец Леонтьев так мало дарит нам новых песен с экрана?»
– Я недоумеваю вместе с автором письма. Почему на телевидении звучат одни и те же песни? Ведь в моём репертуаре насчитывается несколько сот композиций. В прошлом году вышло три гиганта. Один сборник прошлых лет, «Диалог» - песни Раймонда Паулса и «Премьера» - авторский диск Александра Морозова. И не счесть отснятого материала.
– Выработался определённый тип восприятия?
– Возможно. Если «Дельтаплан» популярен у телезрителей, то я рад. Но почему только это? Почему не показать прекрасные песни Тухманова «Пожар», «Танцевальный час на солнце» и другие? А ведь многие люди считают, что я топчусь на месте, повторяю одно и то же.
Телевидение – волшебник добрый и коварный. Может создать об артисте любое впечатление. Яркий свет, крупный план, обаятельная улыбка, теплота во взгляде – и вот уже появился новый кумир. А встречаешься с ним на концерте и видишь – никакого кумира нет… Сегодня мало быть сладкоголосым Орфеем. Эдит Пиаф в своё время сказала, что певцов много, а артистов мало.
– Какие вопросы задают вам чаще всего?
– Извечные. Как вы понимаете счастье? Как стать талантливым? Как стать популярным?
– И вы на эти вопросы не боитесь отвечать?
– Отвечаю, когда меня застают врасплох. Вся моя жизнь связана с работой. У меня лично всяких счастий и несчастий бывает много. Больших и маленьких. Записал удачную песню – счастье. Победил на конкурсе – счастлив. Если целый час телефон не звонит, полежал с книжкой – тоже счастлив. Так что, можно сказать, иногда я просто купаюсь в счастье.
– Можно ли узнать, когда Леонтьев родился как певец?
– Тут я должен назвать имя Давида Тухманова. На Всесоюзном конкурсе спел его песню «Памяти гитариста», ещё не будучи знаком с ним, и занял первое место. Первые выходы в эфир – на радио, телевидение, первая пластинка – всё связано с его именем.
– Ну, это, скажем, всё-таки пора зрелости. А первая песня?
– Была такая – французского композитора Пьера Дени, посвящённая рядовым французской революции, и называлась он «Меньше четырёх минут». В ней говорится о том, что думает человек перед расстрелом. Он анализирует: как жил, с чего всё началось, как пришёл в революцию, которая стоила ему жизни. А потом – два залпа…
Я пел эту песню в самом начале своей работы на эстраде. Вообще меня тянуло к серьёзному драматическому материалу. И вот когда она впервые прозвучала на зрителя, понял, у меня может получиться что-то серьёзное.
С тех пор прошло много времени. Какие-то песни канули в безвестность, некоторые остались, как вехи в жизни. Память не способна удержать всё сделанное. След оставила «Меньше четырёх минут». И все песни Тухманова. Но это не значит, что во всё другое, что пел, я не был влюблён.
– Каждый концерт, каждое выступление – это трата, трата. Певец отдаёт и отдаёт. Что же вас обогащает, наполняет?
– Обогащает присутствие публики, которая идёт к тебе, хочет тебя слушать. Она питает меня энергией, которая уже, кажется, кончилась.
Вообще-то я человек спокойный, даже очень. Больше всего люблю тишину и возможность побыть одному. Когда мысли текут в совершено неуправляемом направлении. Тогда подсознательно происходит какая-то работа души, накопление. Читаю фантастику. Она даёт огромную пищу, чтобы в самом себе что-то находить и придумывать.
– Существует ли для вас лично певец-идеал из прошлого?
– Не считаю себя приверженцем какого-то одного жанра. Но мне хотелось, чтобы у меня был такой же роскошный голос, как у Тома Джонса, чтобы я был таким же обаятельным, как Карел Готт, импульсивным, как французские шансонье. Моим кумиром была и есть Эдит Пиаф. Хочешь иметь зрителя, хочешь владеть им, выступи так, будто поёшь последний раз. Это и мой главный принцип в творчестве.
– Как-то вы сказали, что бываете на гастролях 300 дней в году…
– Я настолько втянулся, что, когда мне вдруг случается пять дней быть дома, через три дня появляется какая-то нервозность. Чего-то не хватает? А чего? Понятно. Надо пойти, снять номер в гостинице и воткнуть кипятильник в розетку. И всё становится на свои места. Это сложно, трудно, но это единственно возможная для меня личная форма бытия. Ну и, конечно, при такой жизни невозможно существовать без друзей.
– Талант и внутренняя культура… Это звенья одной цепи?
– Нет, к сожалению. И история искусства это наглядно показывает. Но я убеждён, что талант должен быть управляемой субстанцией. Значит, в первую очередь приносить пользу людям.
– Наверное, наш разговор будет неполным, если не спрошу: а всё же, какие качества делают певца настоящим певцом? Одно из них вы назвали: это петь так, как будто поёшь в последний раз…
– Профессионализм. Можно очень громко петь, биться в судорогах, но это никому не будет нужно. Поэтому – труд, неистовость. Я не сбрасываю со счетов «его величество случай». Случай очень помогает талантливым людям. Хотя, к сожалению, и бездарным тоже. Но у талантливого человека больше шансов удержаться, нежели у того бездаря, который однажды сумел воспользоваться случаем.
– Подняться на вершину – это ещё не всё?
– Настоящий артист, настоящий художник, оказавшись на вершине, обязательно увидит следующую и не сможет туда не стремиться.
– Таланты и поклонники… Наверное, это естественно – кому-то поклоняться, боготворить… С этим приходится сталкиваться часто.
Есть разные категории поклонников. Одни, например, мои большие помощники в жизни. Они бережны, присутствия их не ощущаешь и в то же время в трудный момент вдруг с удивлением обнаруживаешь их рядом.
Есть категория поклонников, которые ни перед чем не остановятся, чтобы получить какие-нибудь подробности из личной жизни. Мне это непонятно. Я люблю многих артистов, но не стану спать у их подъезда, фотографировать их, звонить среди ночи. Есть ещё и категория «простодушных» - могут дёрнуть за галстук и сказать: «Валера, мы тебя давно любим».
– Не могу отказаться от традиционного вопроса: какие планы?
– Уже не только как певец, но и как режиссёр подготовил эстрадную песенную программу «Продавец цветов». В ней много новых песен. Последовательность их такая, чтобы в отличие от предыдущих моих программ, где была перенасыщенность драматическими ситуациями, здесь был праздник жизни. Много включено весёлых, смешных, жизнеутверждающих мелодий и стихов. Но при всём этом я не хочу, чтобы осталось некое ощущение резвости. Поэтому после фантастических, весёлых, красивых мелодий с балетом, антуражем – вдруг сложная философская баллада о жизни и смерти.
Идёт подготовка к работе и над моим первым спектаклем. Это не просто концертная программа, а музыкально-драматический спектакль о судьбе артиста одной из развивающихся стран, который на своём жизненном пути приходит к мысли, что за справедливость нужно бороться с оружием в руках. Сценарий пишет Виталий Коротич.
И, конечно же, готовлю новый репертуар для выступления на XII Всемирном фестивале молодёжи и студентов в Москве.
– А не сложно ли совмещать в себе певца, режиссёра, руководителя коллектива?
– Трудно, очень трудно. Но это из разряда тех трудностей, которые приносят счастье. Это одно из условий успеха – когда всё сосредоточено в одних руках. Только бы сил хватило...




На протяженье многих зим
Я помню дни солнцеворота,
И каждый был неповторим
И повторялся вновь без счёта.

И целая их череда
Составилась мало-помалу –
Тех дней единственных, когда
Нам кажется, что время стало.

Я помню их наперечёт:
Зима подходит к середине,
Дороги мокнут, с крыш течёт
И солнце греется на льдине.

И любящие, как во сне,
Друг к другу тянутся поспешней,
И на деревьях в вышине
Потеют от тепла скворешни.

И полусонным стрелкам лень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день,
И не кончается объятье.




Где-то кошки жалобно мяукают,
Звук шагов я издали ловлю…
Хорошо твои слова баюкают:
Третий месяц я от них не сплю.

Ты опять, опять со мной, бессонница!
Неподвижный лик твой узнаю.
Что, красавица, что, беззаконница,
Разве плохо я тебе пою?

Окна тканью белой занавешены,
Полумрак струится голубой…
Или дальней вестью мы утешены?
Отчего мне так легко с тобой?



2011-11-21
«ИНАЧЕ ПРОСТО НЕ МОГУ…»

– Леонтьев приносит вам свои извинения: придётся подождать несколько минут, - подошла к нам администратор группы «Эхо». – У него в гримёрной врач.
На часах 20.00: на это время и была назначена встреча с артистом. Извиняется за пять минут опоздания… И это – капризная, избалованная вниманием поклонниц «звезда»? Курчавый кумир – как насмешливо-зло называют его критики во многих изданиях?
Мы удивлены: не ожидали такой пунктуальности, не ожидали такого бережного отношения к чужому времени. Впрочем, за час разговора с певцом мы не раз ещё удивимся, «полетят» многие наши устоявшиеся представления. Через час мы уйдём поклонниками Леонтьева, хотя на встречу пришли раздосадованные первым концертом, заготовив в блокнотах немало «колючих» вопросов.
Из гримёрной выходит врач, мы заходим. В кресле уставший Леонтьев (только что кончился концерт), к тому же не совсем здоровый сегодня. Но кто из зрителей заметил, что он болен? Пройдёт час, и он вновь выскочит на сцену, весь – энергия и движение, и зал будет рукоплескать его песням… А сейчас он устало полулежит и совсем не производит впечатления «звезды».
(В голове пронеслось: жаль, что зрители видят лишь парадную часть работы артистов, на сцене, в свете юпитеров, с цветами… Иногда бы показывать их вот такими – выжатыми, уставшими, пусть бы все видели, какой ценой даётся успех).
Итак, приготовленная схема беседы «летит»… Уставший, да ещё нездоровый, он имеет полное право отказаться разговаривать с нами… Пробуем шутить: «Валерий Яковлевич, обещаем не спрашивать, регулярно ли вы делаете химическую завивку, зачем носите шубу из чернобурки и сколько она стоит».
Леонтьев улыбается: «Спасибо, что хоть на эту дурь мне отвечать не придётся».

– Кто ваш зритель? Для кого вы поёте?
– Для всех, кто по тем или иным соображениям купил билеты. Самые разные люди сидят в зале – от четырёхлетних детей, которых мамы посылают с цветами, до глубоких старичков и старушек…
Я знаю, что зрители у нас очень требовательные, предъявляют к артисту массу претензий. Я принадлежу к числу тех людей, которые считают, что и артист имеет право предъявлять какие-то требования к публике.
– Например?
– Мне бы хотелось, чтобы зритель приходил на мой концерт не глазеть! Знаете, как приходят поглазеть на редкое животное в зоопарк… Не этого я жду от зрителя, который собирается в зале. Я жду сопереживания и по возможности участия в происходящем.
Это моё единственное требование к публике – соучастие.
Я не пою ни для какой определённой возрастной категории – ни на 16 лет, ни на 40, ни на 75. Может быть, потому что пою о вещах понятных и простых – о жизни, о смерти, о мире, о любви, о матери, о Родине – обо всём том, что волновало и волнует человека всегда. И плюс жизнь регулярно подбрасывает артисту темы для его песен. В 1986 году с возникновением угрозы «звёздных войн» я сделал целую программу – «Звёздный сюжет»…
Поскольку я пою обо всём этом, то думаю, что любого человека, независимо от возраста, это может интересовать…
– Как вам томская публика?
– Принято говорить в каждом городе, где выступаешь, что у вас самый-самый замечательный зритель…
– Если отступить от этой традиции?
– Мне сложно ответить на этот вопрос, потому что зрительный зал по своему составу очень разношёрстный – пусть мне простят это слово. Есть совсем молодые люди, которые быстро реагируют, охотно поднимаются с мест, начинают танцевать, они активно включаются в действие буквально с первых звуков. А есть люди, которых оторвать от сидений не в моих силах.
– У нас как-то не принято танцевать на концертах…
– Я не о том: принято – не принято. Почему один охотно соскакивает с места, а другой не подаёт руки, когда я на первой песне выхожу здороваться? Меня это удивляет…
Я много слышал о том, что Томск – город студенчества, но только где оно? Трудности с билетами? Если бы была моя воля, я все билеты из окна на улицу выпустил. Пусть бы попали те, кто любит, кто хочет, вместо тех, кто идёт ради того, чтобы завтра сказать: «А я был на Леонтьеве».
– Вас ни с кем не спутаешь. Откуда пришла своя манера?
– Разве можно объяснить, почему человек рождается таким, а не каким-то другим? Какие-то генетические, что ли, данные, код, заложенный природой в человека, и плюс работа многолетняя, опыт…
Мне нравится работать в этой манере, естественной для меня, работать с упоением, до хрипоты, выкладываясь без остатка. Иначе просто не могу…
– Ваши пристрастия в мире искусства?
– Если хотите знать кумира, то у меня обошлось как-то без него… Есть много людей, которых я бесконечно уважаю, которые мне импонируют: Смоктуновский, Калягин, Гурченко, Чурсина. Я люблю артистов, у которых в этой ёмкости (показывает на голову) есть наполнитель.
– А среди певцов?
– Всегда мои симпатии были на стороне Пугачёвой за её неистощимую выдумку, поиск, риск. Хотя иногда она ошибается, но чаще делает то, что нужно, делает интересно…
Если перебирать мои симпатии, то составим длиннющий список.
– В литературе?
– Булгаков и Маркес. По-моему, они очень схожи.
– Значит, остаётся время на что-то, кроме работы?
– Увы… Для того чтобы состоялась основная работа, нужно, чтобы всё остальное время было посвящено тоже ей. Но читать всё равно надо. Читаю. Сейчас увлёкся древними философами, читаю эмпириков. Пытаюсь осилить.
– Что вам помогает оставаться таким молодым?
– У меня есть цель. Если задачи перед собой ставлю – неважно какие – большие или маленькие, - я стремлюсь их выполнить. Всё время работаю, всё время что-то делаю… Даже не помню, когда я целый день просто провалялся с книжкой. Люди деятельные, энергичные, активные, целеустремлённые долго живут в искусстве. И даже когда им много лет, этого не замечаешь: человек всё время что-то делает, идёт процесс…
И потом, не рановато ли вы задаёте мне свой вопрос? Я ещё не настолько состарился, чтобы можно было спрашивать о молодости. Когда человеку 70, говорят: «Как удаётся оставаться молодым?».
– Но на сцене вам можно дать 25…
– У меня такой жанр, который не терпит дряхлости, не терпит лени. Я его сам выбрал, вот и работаю.
– У вас есть какие-то физические тренировки?
– У меня ничего нет… Тренировки… (усмехается). Ничего я не делаю специально – некогда. Летом только вдоволь плаваю, а зимой выберешься в бассейн раз в месяц – и всё. Сегодня, кстати, в лес ездил… Отвезли в лес, выбросили из машины, так я полчаса погулял среди сосен… Как это хорошо – домик в лесу, куда можно было бы поехать на выходные, истопить печку…
– Высота, к которой вы стремитесь?
– Если в спорте существуют вес, время, планка, а у нас этого вроде бы и нет, то каждый артист определяет планку себе. Я стараюсь раздвинуть горизонты того, что я делаю, и сейчас обратился к крупной форме: музыкально-драматическому спектаклю. Пластинка эта уже записана. Это альбом из трёх пластинок, опера «Джордано». Посвящена она, как вы понимаете, Джордано Бруно. И в скором времени мы начнём репетировать сценический вариант…
– Вы мечтали создать театр песни… Есть такая возможность?
– Всё очень непросто, и многие пытались это делать… Театр, уже сказано, начинается с вешалки, и театр песни: с помещения, со штатов, бухгалтерии, материально-технической базы, аппаратуры, репертуара. Столько сложностей, поэтому свой театр я стараюсь делать всякий раз, выходя на сцену. У меня нет верительных грамот, что это театр, пусть решают зрители… По-моему, если есть артист, то должен быть и театр, нет артиста – никакого театра не будет, даже если есть большое здание, штаты.
– В ваших концертах только одна лирическая песня «Исчезли солнечные дни». Это случайно?
– Нет. Меняю репертуар, обращаюсь к другим ритмам, другой мелодике. Почему? Если петь только хорошо наработанное, то, что давно известно публике, и приятно, и любимо, то это неизбежно приведёт к закату… Ещё год «Исчезли солнечные дни», ну ещё год – потом её перестанут слушать.
– А какие-то новые лирические произведения?
– Я сейчас не чувствую позыва к лирике, как-то отвернулся от сентиментальности. Время такое. А если уж лирика, то драматическая.
– «Белая ворона», например?
– Да.
– Кстати, почему, по-вашему, в хит-параде «Московского комсомольца» эта песня заняла одно из последних мест, а в тассовском – первое?
– В опросе МК участвуют и самые «маленькие» зрители – 14-15 лет. Им, по-моему, проблема «Белой вороны» ещё далека. А зритель постарше, который в жизни уже почувствовал себя хотя бы раз белой вороной в той или иной ситуации, отдаёт свой голос этой песне…
– Как вы относитесь к классике?
– Потребительски. Люблю слушать Моцарта, Вивальди, Чайковского.
– Сами не занимаетесь?
– Если человек занимается классикой, то он будет только ею заниматься. Рок, конечно, может слушать. Если я занимаюсь поп-музыкой, то я могу только слушать классику и не могу никакого вклада в неё внести: для этого нужно быть в одной профессии. Но никакая музыка не исключает другую. Вот Щедрин слушает рок в своё удовольствие.
– Кстати, о роке. Какие советские рок-группы вам нравятся?
– По-моему, ещё рано говорить о том, что нравится, а что – нет. У нас этот жанр так долго держали в подворотне, чем его только не травили – разве что дустом не посыпали… И сейчас, когда эти группы из подпольных, полуофициальных вышли на сцену, пусть они работают. Люди не набрали опыта сценического, не определён репертуар. Сейчас идёт процесс, когда выкристаллизовывается что-то в этом стиле. Нужно время для того, чтобы музыканты почувствовали, что они хотят сказать, что нужно зрителю…
Это огромный музыкальный пласт, интересный, ведь рок – это очень разная музыка. В целом рок – энергичная, жёсткая музыка, которая может нести самую разную информацию. Рок для дискотеки, для ног, но рок может поднимать и самые серьёзные темы. Скоро в Москве, в «Олимпийском», начнётся программа «Рок против наркомании». Я за то, чтобы пробовать: итак, и этак, посмотрим, что получится.
Был всплеск интереса к металлическому року, сейчас же, насколько я знаю, он пошёл на убыль. Рок в целом – это надолго, внутри же отдельные всевозможные течения будут проходить, уходить. Вот как брейк-данс. Прямо-таки помешательство было: в Москве и в метро танцевали. Сейчас уже нет.
– Вы сотрудничаете с молодыми рок-музыкантами?
– Да, у меня в репертуаре есть песни, которые пишет молодёжь: Игорь Демарин из Киева, Геннадий Татарченко. Впереди в этом направлении ожидается большая работа. Так что любителям лирики в моём исполнении придётся подождать.
– Вас в своё время «открыл» Тухманов, а вы помогаете кому-то из молодых?
– Обращаются многие: «Подскажите, как быть – хочу стать певцом, певицей…». Это любители. А чтобы обратился кто-то уже профессионально работающий на эстраде – такого не было.
Да, с Тухмановым мы работали долго. Мне бесконечно нравилась его музыка, я устраивал его как исполнитель.
– Почему всё изменилось?
– Мне кажется, Тухманов готовится к чему-то. Может быть, он сейчас собирает информацию, слушает, и скоро появятся новые песни.
Был у меня большой период работы с Раймондом Паулсом.
– Сейчас вы как-то «охладели» друг к другу.
– Мы очень много сделали: выпустили два гиганта и ещё массу песен, которые не вошли в пластинки. Ездили с концертами, вечерами. Мы очень много работали, и нужна передышка. И композитору нужны какие-то другие голоса, и исполнителю нужен иной музыкальный склад, иначе невольно заштампуешься в одной музыке…
– Есть ли у вас любимые песни среди того богатства, что вы исполнили? Или же они приходят и уходят?
– Проходит время, оглядываешься назад и видишь, что та песня сыграла какую-то роль, оставила след в душе. Сегодня можно назвать любимые песни из того, что раньше пелось. Своё дело сделала «Ненаглядная сторона» тухмановская: с ней телевидение выдало меня в эфир. «Танцевальный час на солнце» - это победа на «Золотом Орфее» в Болгарии, «Памяти гитариста» тоже Тухманова – это победа на всесоюзном конкурсе. Это такие вехи, связанные с песнями.
Из того, что сегодня поёшь, - всё любишь.

Неумолимо бежит время. Ещё хочется многое спросить, но ведь Леонтьеву через несколько минут предстоит выйти на сцену.
На прощание просим автограф, благодарим за беседу, снимаем Леонтьева без звёздного блеска.
Тот концерт Леонтьева мы не приняли. Ушли разочарованными. Долго пытались разобраться: «Почему?». Досадно было слышать от умного человека неостроумные шуточки? Да. Кстати, на других концертах он изменил репризы…
Через некоторое время ответ пришёл: ожидали увидеть телевизионного Леонтьева, с хорошо знакомыми, любимыми песнями прошлых лет. Певец же сменил программу, он предстал неожиданно новым. Значит, опять эксперимент, опять поиск…
Любить или не любить Леонтьева – личное дело каждого, а вот не уважать нельзя: за величайшую самоотдачу, за поиск, за неустанный труд.



Я скажу это начерно, шёпотом –
Потому что ещё не пора:
Достигается потом и опытом
Безотчётного неба игра…

И под временным небом чистилища
Забываем мы часто о том,
Что счастливое небохранилище –
Раздвижной и прижизненный дом.




Телефонный звонок и дверной –
Словно ангел два надо мной.
Вот сорвался один и летит,
Молоточек в железку стучит,
В это время другой со стены
Грянул вниз – и с другой стороны.
И, серебряным звоном звеня,
Разрывают на части меня.

И дерутся, пока я стою,
За бессмертную душу мою.
Ноги – к двери, а к трубке – рука,
Вот и замерли оба звонка.
Телефонный звонок и дверной –
Словно ангела два надо мной.
Опекают меня и хранят.
Всё в порядке, покуда звонят.




Звезда полей во мгле заледенелой,
Остановившись, смотрит в полынью.
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою…

Звезда полей! В минуты потрясений
Я вспоминал, как тихо за холмом
Она горит над золотом осенним,
Она горит над зимним серебром…

Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливо касаясь
Всех городов, поднявшихся вдали.

Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей…



2011-11-13
О ЗВЕЗДЕ НА ПЛОЩАДИ, ЛЯГУШКАХ В БОЛОТЕ И ПРОЧЕМ…

В апреле на «Площади Звёзд» у Государственного концертного зала «Россия» появилась ещё одна звезда с именем всеми любимого исполнителя – Валерия Леонтьева.
– Валерий, как Вы относитесь к самому факту заложения звёзд? Вас не смущает эта церемония?
– Я отношусь вполне серьёзно и не вижу в этом ничего постыдного. Хорошая традиция, правда, не у нас, но вовремя подхваченная. Приятно знать, что существует такое место на Земле, где лежит звёздочка, названная моим именем.
– Можно ли сравнить нашу «Площадь звёзд» с голливудской аллеей Славы?
– А почему бы и нет. Американцы и туристы со всего мира охотно приходят на Голливудский бульвар, топчутся по заложенным там звёздам, останавливаются, читают имена, и у них возникает шквал эмоций и ассоциаций, воспоминаний и переживаний. Я надеюсь, что со временем и у нас будет такое же отношение к «Площади Звёзд». Главное, чтобы все эти имена людям что-то говорили. Но если настанет день, когда люди остановятся возле какой-то звезды и спросят: «А это кто?», тогда я первый скажу, что затея закончилась крахом.
– С кем из композиторов Вы сейчас сотрудничаете?
– Довольно тесно я работаю с Игорем Крутым – его песен накопилось почти на альбом. С Юрием Чернавским вышел уже второй альбом под название «Санта-Барбара». Кроме того, я слушаю множество кассет, которые мне приносят в каждом городе. Причём отслушиваю добросовестно: а вдруг среди пепла сверкнёт алмаз? Так в своё время я нашёл среди кассет прекрасную песню Гены Татарченко «Белая ворона» на стихи Юрия Рыбчинского.
– Не планируете ли Вы ещё поработать с Раймондом Паулсом?
– Мы виделись не так давно с Раймондом в Риге. Но у меня не сложилось ощущения, что он готов активно писать песни. Он активно поглощён государственной работой. Кажется, музыка стала для него хобби.
– А как у Вас складываются отношения с кино?
– Не слишком удачно. Правда, я снялся в картинах «На чужом празднике» и «Как стать звездой». В начале 90-х я сыграл главную роль в остросюжетном мистическом триллере «Экстрасенс». Мой герой – страшный злодей, враг человеческого рода. Но в результате какого-то разногласия, случившегося между продюсером и прокатчиками, фильм так и не вышел на экраны. Неплохо, что он хотя бы на видеокассетах появился.
– Что труднее – кино или концерты?
– Кино мне показалось безумно трудной работой. Киноактёры зарабатывают свой хлеб очень тяжело – гораздо тяжелее, чем в моей профессии. Может быть, у меня возникло такое ощущение потому, что я в своей среде, как рыба в воде. А там мне приходилось многому учиться. Помню эпизод, когда мы два дня просидели в болоте. С пиявками, головастиками и лягушками. Нужно было отснять сцену, где меня в этом болоте топят. Два дня – от восхода до заката – мы купались в болоте. В фильме это заняло 35 секунд.
– Как обстоят дела с реализацией проекта «космического» фильма?
– Режиссёр Юрий Кара пригласил меня сняться в экранизации романа Чингиза Айтматова «Тавро Кассандры». В центре картины судьба гениального учёного, автора изобретения, которое даёт возможность ещё не рождённым детям, находящимся в эмбриональном состоянии, уже заявить о своём желании побороться на этой Земле. Но здесь возникает целый клубок проблем – философских, нравственных, религиозных, этических. В результате учёный приходит к выводу, что сделанное им открытие принесёт больше беды человеческому обществу, нежели пользы, и кончает жизнь самоубийством. По сценарию часть съёмок происходит на космической станции «Мир». Среди тех кандидатов, которых планируется отправить в космос, оказался и я. Сейчас полным ходом идёт подготовка. Я прошёл большинство медицинских тестов, но меня не допустили к парашютным прыжкам. Дело в том, что у меня дважды оперирован коленный сустав. Единственный выход – лечь в ЦИТО и пройти необходимые процедуры. Но чтобы залечь туда, для этого нужно найти, по крайней мере, месяц. Представляете, что значит вырвать месяц из моей напряжённой жизни!
– Кого бы Вы хотели сыграть в кино?
– Я не могу назвать какой-то конкретный персонаж. Но мне хотелось бы сделать три вещи, которые меня всегда притягивали. Во-первых, сняться в эксцентрической комедии. Во-вторых, сделать музыкальный фильм, но такой, где музыка была бы органической составной частью сюжета, чтобы фильм не распадался на музыкальные номера и какую-то притянутую за уши историю из жизни. И ещё мне бы хотелось сыграть человека, находящегося в каком-то неразрешимом конфликте с обстоятельствами.
– А были ли Вам какие-то предложения из театра?
– Мне предлагали к 100-летию МХАТа сыграть главную роль в спектакле «Шантеклер». Но я отказался от этого предложения, как ни горько мне это было делать. Игра на одной сцене с титанами МХАТа требует большой подготовки и опыта. Я не смог бы в перерыве между концертами, гастролями и другими делами забегать в театр на репетицию. По большому счёту, мне нужно было бросить свою профессию где-то на полгода, но, к сожалению, такой возможностью я не располагаю.
– Неужели у Вас вообще не бывает свободного времени?
– Почему же? Иногда выдаются свободные дни, когда я не встречаюсь с журналистами, не снимаюсь на телевидении, не записываюсь.
– И что Вы тогда делаете?
– Просто лежу. Боже, как я люблю лежать! И при этом смотреть кино.
– Какое?
– Да практически любое. Я всеядный киноман. Люблю смотреть фантастику, психологические драмы, экранизацию классики.
– А читать любите?
– Читаю, в основном, в самолётах, поездах, машинах: ведь в дороге проходит большая часть моей жизни. Но не всё можно читать «на ходу». Марселя Пруста или Достоевского лучше читать дома при настольной лампе. А вот Чейз всегда очень хорошо идёт в поездах. Очень люблю братьев Стругацких. У меня дома есть практически все книги Стругацких, которые были выпущены.
– Каково Ваше отношение к людям: что Вам в них нравится, а что раздражает?
– У меня крайне нетерпимое отношение к самовлюблённости, ограниченности и тупости. В то же время, мне очень близки и приятны люди, с которыми в общении не нужно произносить лишних слов. Достаточно одного лишь взгляда – и всё друг другу понятно.
– А были ли случаи предательства со стороны друзей?
– Чаша сия не миновала и меня. Конечно же, эти моменты я очень тяжело переживаю. Но, несмотря ни на что, я многое прощаю людям. И когда ко мне подойдёт человек, в своё время меня предавший, то ничего удивительного не будет в том, что я снова возобновлю с ним отношения.
– А как поживает Ваша собачка Баксик?
– Прекрасно. Очень скучает. С нетерпением ожидает моего возвращения.
– Вы её не берёте с собой на гастроли?
– Это невозможно, собачка же крупненькая. Да и жизнь артиста, знаете ли… Свихнётся дог, точно. Психика не выдержит постоянных перелётов и таких эмоциональных нагрузок.
– Так на кого же Вы собаку оставляете, улетая на гастроли?
– Есть человек, который смотрит за домом и за Баксиком.
– Вы имеете в виду Ваш прекрасный дом в Валентиновке. А как же квартира у Белорусского вокзала?
– У Белорусского была не жизнь, а вечное «военное положение». Я обитал в доме с обыкновенным подъездом, без домофона и охраны, не говоря уже о консьержке. Подъезд был постоянно загажен, исписан, оцарапан. Многие мои фанаты жили прямо в подъезде. Всё это нервировало не только меня, но и других жильцов. Мой отъезд в деревню – это, конечно, было элементарное бегство.
– А ведь ради этой квартиры у «Белорусской» Вы столько хлопотали!
– Я совершил многотрудный обмен. Поначалу ведь я вообще жил в гостиницах, общагах, даже в гримёрке на матрасе. С 83-го по 89-й «гостил» у друзей на Каляевской улице, хотя уже работал в Ворошиловградской филармонии и у меня была квартира в Луганске. Наконец собрался с силами, совершил пятикратный обмен.
– Пять городов сменили?
– Там была очень длинная и запутанная история. Луганскую квартиру удалось обменять на метро «Текстильщики». «Текстильщики я потом отдал в Министерство культуры, а министр культуры мне взамен дал Измайлово, а Измайлово я ухитрился выменять на «Белорусскую».
– В магазины-то Вы сами захаживаете?
– Был такой период. Я бывал в отделах сантехники и разных там кухонных принадлежностей, потому что как раз обустраивал свой загородный дом, и нужно было всё смотреть и приобретать самому. Но я тщательно маскировался перед походом в магазин. Всеми доступными средствами. Я брал парик, остригал его покороче, надевал очки, да ещё и кепку с огромным козырьком. Меня никто не узнавал. Моментов узнавания я пытаюсь избежать. Другое дело, мне это не всегда удаётся. Вот, к примеру, гаишник тебе сигналит.
– Вы, Валерий Яковлевич, лихач?
– Ничего подобного. Водитель я дисциплинированный. Просто тормозят, как назло, иномарки. Считается, если едешь поздно на этой самой иномарке, то или угнал, или пьяный, или вообще водишь машину ногой.
– Вообще Вы всегда сами за рулём?
– Нет, я редко вожу. Только так, ради удовольствия, могу прошвырнуться по трассе до Шереметьево.
– А как с гаишниками рассчитываетесь – компактами, плакатами или одними автографами обходитесь?
– Не плачу вообще, потому что ничего не нарушаю. Но если у человека в форме человеческое лицо, почему бы не подарить ему кассету или афишу?
– Говорят, одно время Вы сами шили себе костюмы?
– Да, было такое.
– Эти занятия остались в далёком прошлом?
– Да, я даже жалею… Теперь, чтобы развлечь себя и окружающих, придумываю что-нибудь другое: вот, например, полюбуйтесь, бриллиант в зуб вмонтировал. Я сидел однажды в кресле дантиста и подумал: а почему бы мне не поставить в зубе крохотную такую искорку? Пусть блестит! И пусть все гадают: что это и зачем?
– Давайте вернёмся к эстраде. До сих пор многие интересуются, что же произошло на самом деле с фонограммой на прошлогоднем концерте в «Олимпийском» в день рождения Аллы Пугачёвой. Фонограмма заела по-настоящему или это была шутка?
– Конечно же, шутка. Дело в том, что песню Игоря Николаева «Паромщик» в своё время пели и я, и Алла. В Питере существует моя запись «Паромщика» 85-го года – это была премьера песни. Спеть «Паромщика» предложила сама Алла, а потом мы решили разыграть и репризу с фонограммой. А поскольку артисты мы не самые плохие, то получилась она ужасающе правдоподобной. К тому же, концерт шёл не в прямом эфире, и если бы это была накладка, то её спокойно можно было бы убрать во время монтажа.
– С какими мыслями и чувствами Вы работаете на сцене?
– Я, наверное, выглядел бы лжецом и, в первую очередь, перед самим собой, если бы сказал, что меня настолько каждый день и каждую секунду захватывает весь этот процесс, что я растворяюсь в работе. Не могу сказать, что я так вживаюсь в обстоятельства, которые передаются в песне, и в образ героя, что порой всё забываю. Ведь так может и «крыша поехать» - если так всю жизнь. Бывают моменты, когда я действительно настолько захвачен происходящим, что испытываю моменты так называемого счастья. Когда музыка, свет, зрители, моё состояние, моё настроение – всё настолько правильно сцепилось, что вот тогда и наступает этот момент ощущения счастья. Но довольно часто на сцене что-то отвлекает. К примеру, размышления о жизни, о себе. А иногда смотришь на пол и думаешь, что его несколько месяцев не касались ни тряпка, ни веник уборщицы. Столько пыли на сцене, что после выступления нужно не только самому мыться, но и сдавать всю одежду в стирку или химчистку. Разные площадки попадаются, большей части они не обустроенные. Поэтому мы, артисты, на сцене часто отвлекаемся от мыслей о прекрасном.
– Что в Вашем понимании популярность?
– Популярность – сложная штука. Я не знаю, чего она даёт больше – свободы или собственных моральных запретов. В моём случае реальнее второй вариант. Да, многие известные люди считают, что им можно и даже нужно делать всё, что душе угодно. Я так не считаю. Вообще, начни я жить заново, я совсем не уверен, что пошёл бы по прежнему пути.
– А кем бы Вы могли быть?
– Я не думаю, что вообще бы пел. На свете есть столько интереснейших сфер приложения человеческих усилий! Например, мне бы очень хотелось быть хирургом – ваятелем человеческих тел и лиц.
– Вы говорили, что боитесь старости…
– Да, потому что в самом понятии «жизнь» есть естественные понятия «старость» и «дряхлость». Не говоря уже о жанре, в котором я работаю. Там всегда ведь свежесть нужна, энергия, молодость, обаяние.
– Не задумывались ли Вы, сколько ещё будете выступать на сцене?
– Конечно же, задумывался. Но не ставил себе цели конкретно вообразить ситуацию, в которой покину сцену. Это покажут жизнь и будущее. Ведь всякое может произойти. В первую очередь, это будет зависеть от состояния здоровья. Все мы ходим под Богом – и вдруг найдётся такая Аннушка, которая где-нибудь и когда-нибудь прольёт масло. А ещё бывают такие моменты, когда у человека возникает ощущение, что он выгорает – заканчивается горючее. Это может произойти с любой творческой личностью, и со мной в том числе. Я могу почувствовать, что мне скучно и не интересно, и что нет смысла выходить на сцену. Но если не произойдёт ни то, ни другое, то надеюсь заниматься любимым делом ещё долго и с большим удовольствием.
– Вас никогда не прельщала перспектива оказаться на Западе или даже закончить там жизнь?
– Разве только в качестве заядлого садовника. В моём представлении всё чаще возникает в последние годы совершенно книжная дурацкая идиллия – закончить свою жизнь где-нибудь в австралийском садике, выращивая розы. Не знаю даже, почему, хотя, если хорошенько порыться в сознании и подсознании, исследуя корни этих желаний, их без труда можно отыскать непосредственно в нашей сегодняшней жизни.
Что касается куда-то сбежать, где-то остаться… Вообще-то мы – дети немножко другого мира, другого слоя. И если Вишневская с Ростроповичем там процветают, то потому лишь, что их искусство интернационально, а то, что делаем мы, за пределами СНГ мало кого интересует. Жанр, в котором я работаю, был полуподпольным, он гноился, запрещался, он существует не благодаря кому-то, а вопреки. Потому что точки отсчёта у нас, что ли, разные – и ценности мы на Западе не представляем. Да, я имел успех в Индии. Да, в Штатах работал в залах на две тысячи мест, и если учесть, что здесь начинал с площадок мест в тридцать, этаких клубов вокруг печки, то нормально. Но на американскую публику я вышел, не надеясь на какой-то успех, а для того, чтобы сказать потом: я это тоже попробовал.
– Что Вы ждёте от завтрашнего дня?
– Каких-то находок, какой-то классной песни, нового настроения от жизни. Жду момента, когда захочется вдруг всё изменить – изменить себя, программу, причёску, одежду, отношение к жизни…




Давай, Земля,
Немножко отдохнём
От важных дел,
От шумных путешествий!
Трава звенит!
Волна лениво плещет,
Зенит пылает
Солнечным огнём!

Там, за морями,
Полными задора,
Земля моя,
Я был нетерпелив, -
И после дива
Нашего простора
Я повидал
Немало разных див!

Но всё равно
Как самый лучший жребий,
Я твой покой
Любил издалека,
И счастлив тем,
Что в чистом этом небе
Идут, идут
Как мысли, облака…

И я клянусь
Любою клятвой мира,
Что буду славить
Эти небеса,
Когда моя
Медлительная лира
Легко свои
Поднимет паруса!

Вокруг любви моей
Непобедимой
К моим лугам,
Где травы я косил,
Вся жизнь моя
Вращается незримо,
Как ты, Земля,
Вокруг своей оси…



Не сравнивай: живущий несравним.
С каким-то ласковым испугом
Я согласился с равенством равнин,
И неба круг мне был недугом.

Я обращался к воздуху-слуге,
Ждал от него услуги или вести,
И собирался в путь, и плавал по дуге
Неначинающихся путешествий…

Где больше неба мне – там я бродить готов,
И ясная тоска меня не отпускает
От молодых ещё воронежских холмов
К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане.



У меня спрашивали, чьи стихи я использую в разделе «Пресса». Стихи любимых поэтов, подходящие, на мой взгляд, по смыслу к теме статей: Цветаевой, Шекспира, Пастернака, Бродского, Рембо, Визбора, Жадовской, Гумилёва, Рубцова, Арбениной, Маяковского, Вийона, Басё, Бодлера, Китса, Дементьева, Мандельштама, Кушнера, Кирсанова.
О «Музыкальном ринге» написала Тамара Максимова в своей книге, ещё использованы главы из двух книг Юрикова.
Статья об опере «Джордано» Т.Мартыновой была напечатана в газете «Советская культура» после премьеры.
Юбилеям посвящены статьи С.Грачёва в «АиФ» и В.Бродзкого и О.Сапрыкиной в «КП».
Про отшельника в «СПИД-Инфо» написала Сафа Эфендиева.
Семейной тайне и безумной поклоннице посвящены статьи А.Бозиева и Анжелины Пахомовой в газете «Жизнь».
О дельфинах была статья Ю.Ткаченко в газете «КП в Украине».
Марина Райкина написала две статьи: про Лунного Пьеро и «Не люблю равнодушного любопытства».



2011-11-05
ЗАГАДОЧНОЕ СЕРДЦЕ РЫБЫ

Вот уже более 20 лет мы ждём его выхода на сцену, и каждый раз он поражает нас своим талантом.
Для кого-то он идол и кумир. Вокруг его имени витают слухи такого рода: хотя он и не женат, но официально в браке состоял аж трижды.
По гороскопу Рыба понимает каждого, но не себя.
Всю жизнь он ищет собственное «я», двигаясь на ощупь.
Похоже, его трудно чем-либо связать, в каждый момент есть истина своя.
Он всё время где-то на полпути между нулём и бесконечностью.
Но, вопреки всем предсказаниям, он тот самый редкий внутренне богатый и развитый тип Рыбы.
Во всё это он не верит, и тем не менее он должен быть талантлив не только как певец и музыкант, но и как актёр.
Если вы до сих пор не поняли, о ком идёт речь, то это он, всем известный Валерий Леонтьев.
Собираясь на интервью, я ожидала увидеть этакую заевшуюся звезду, высокомерную, уставшую от расспросов и внимания, но передо мной предстал Валерий в простом чёрном джемпере и джинсах-клёш, со знаком жизни на груди.
Больше всего меня поразили его простота и умные, глубокие карие глаза.
– Валерий, верите ли вы в судьбу?
– В моей жизни не было ничего такого, что бы заставило меня в неё поверить.
– Хорошо, представим, что ваша сценическая карьера не сложилась. Кем бы вы тогда стали?
– Скорее всего, океанологом. Ведь я когда-то хотел учиться на этом факультете в Дальневосточном университете, но после школы мне просто не хватило денег на дорогу…
Вообще я часто думаю о том, что в жизни человека есть много интересных сфер приложения сил, например, литература. Мне кажется, что когда-нибудь я всё-таки смогу написать одну или даже несколько книг о том, что видел, слышал.
– А как насчёт кино?
– Нет. Я никогда не хотел быть занятым в музыкальном фильме. А вот что касается кино вообще, то мне бы очень хотелось сделать в этой области что-то заметное, но только совсем не связанное с музыкой.
– Значит, скоро мы увидим вас на экране как киноактёра?
– Возможно. Я сейчас читаю несколько киносценариев, может быть, что-нибудь выберу и для себя.
– Вы в очередной раз решили преподнести зрителю сюрприз?
– Слава Богу, что себе я надоедаю гораздо больше, чем публике. Стараюсь всё время что-то придумывать, импровизирую. Тем более что жизнь идёт, и у меня возникают всё новые и новые идеи, я многого ещё не сделал.
Мне нравится на сцене много действий, толпа народа, я люблю синхрон, какие-то куски из балета – всё это создаёт ощущение жизни, ты двигаешься, живёшь.
– Неужели нет ничего такого, что не было бы связано с работой? Как вы отдыхаете?
– В поезде или самолёте с книгой. Когда же бываю дома, то люблю смотреть фильмы, играть с собакой (шикарным чёрным догом по кличке Бакс), люблю лежать на солнце – загорать.
– Не по этой ли причине вы столько раз побывали в Индии?
– Да, я люблю путешествовать, у меня остались тёплые воспоминания о поездках в Индию, и, как ни странно, глубоко запала в душу Монголия. Казалось бы, страна, напрочь лишённая экзотики, не относящаяся к числу передовых, цивилизованных. Но скудная, дикая природа, жёлтые песчаные пейзажи и серое небо над ними и сейчас у меня перед глазами.
– Валерий, по сравнению с обыкновенным человеком вы можете себе позволить многое. А приходилось ли в жизни от чего-то отказываться?
– Да, и довольно часто. Мне, например, всё время хочется ничего не делать и всё время приходится себе в этом отказывать.
– Не стал ли успех смыслом вашей жизни?
– Очевидно, так оно и случилось. Успех для меня – это один из способов существования, и, наверное, наиболее важный.
– Есть ли в вашей жизни дорогой, близкий вам человек?
– Да, конечно, это мама, потому что она осталась у меня одна. А также люди, с которыми я работаю на протяжении 10, 12, 20 лет.
– Уж коль речь зашла о чувствах, я не буду спрашивать о настоящем, а верну вас в прошлое. Помните ли вы свою первую любовь?
– Как и положено, в то время я был влюблён в Настю Вертинскую после фильма «Человек-амфибия».
А потом была девочка Катя. Она была страшной соней, и сон на неё нападал обычно летом, с приходом тепла. В доме у неё был чердак, где она и устроила себе что-то вроде спальни, и спала там всё свободное время. Когда я забирался туда, мне стоило больших усилий её разбудить, разговорить и как-то обратить на себя внимание. Она же всё время стонала, что ей хочется спать. Сейчас Катя, может быть, и проснулась, я не видел её уже целых 28 лет…
– Поскольку мы говорим о женщинах, я хочу просить, какие качества вы цените в прекрасной половине?
– Я далёк от мысли, что женщина должна быть немногословной и, по возможности, глупой. Мне кажется, что она должна быть тем человеком, который разделил бы с тобой и хорошее, и плохое. Она должна быть достаточно умной, чтобы вовремя помочь, подсказать в какой-либо ситуации. Моё личное пожелание: пусть всё же она будет не очень многословной, поскольку и сам я не очень разговорчив.
– Валерий, за столь долгую и шумную карьеру у вас было великое множество поклонниц. Как вы к ним относитесь?
– Я отношусь к поклонницам, по возможности, бережно, с пониманием. Ведь среди них есть самые разные люди. Например, некоторые завели на меня досье буквально с первых дней моего появления на сцене. Они хранят мои концертные записи 1972 года, даже те, которых у меня нет. Хранят первые публикации, появившиеся обо мне в прессе, и я с большой симпатией отношусь к ним.
– Случалось ли, что вам девушка понравилась, но не захотела с вами знакомиться?
– Нет, что-то не припоминаю… Есть по своей природе загадочные люди в Москве, Санкт-Петербурге и ряде других городов, которые вот уже 14-15 лет неизменно появляются в первом ряду на моём представлении и ничем не дают о себе знать. Они не навязываются, и меня это вполне устраивает. Я даже успокаиваюсь, когда вижу их лица.
– Когда сложнее было завоёвывать публику – в 70-е или в 90-е годы?
– У каждого времени свои проблемы. В 70-е было очень сложно пробиться в средства массовой информации. Но уж если ты забирался в эту обойму, то существовал довольно стабильно.
Сегодня всё несколько изменилось. Вы хотите выйти на телевизионный экран? Нет проблем! Спонсор вам даст кое-какие деньги, кстати, не такие уж большие, вам напишут песенку, купят четыре минуты эфира. Купят стилиста – человека, который тебя причешет, наложит грим, оденет в костюмчик и расскажет, что тебе надо делать.
Кстати, цензуры тоже не существует, сегодня всё продаётся.
А раз такое огромное количество предложений, то и задержаться теперь гораздо сложнее. По-моему, главное – создать определённый, яркий, запоминающийся имидж, который нужен зрителю.
– Вам это удавалось всегда, особенно рискованными были ваши костюмы.
– Несколько лет я покупал готовую одежду в магазинах для артистов в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе.
Для шоу «Полнолуние» мне делала костюмы московская художница Светлана Логофет.
– Со сценическим образом всё ясно. А какой стиль одежды вы предпочитаете, скажем, дома?
– Я люблю ходить в тапочках, просто в тапочках, но, конечно, если кто-то приходит, я немного прикрываюсь.
– На каких площадках вы предпочитаете работать?
– Я очень люблю выступать на арене в цирке, причём мне там нравится гораздо больше, чем во дворцах спорта или на стадионах.
Возникает ощущение, что находишься буквально среди людей, они окружают тебя, и так приятно работать на все стороны света.
– Ваше отношение к пению под фонограмму?
– Я не могу осуждать людей, которые так работают. В том состоянии, в котором находится наш шоу-бизнес, это просто один из способов существования на сцене. Хотя бы потому, что нет возможности возить на гастроли собственную аппаратуру – слишком дорого обходится.
Ни для кого не секрет, что артист у нас существует за счёт гастрольной деятельности. Причём на протяжении многих лет это были нищенские ставки и, чтобы заработать, надо было много выступать.
Артисты много пели и зачастую теряли голос, а значит, не могли и зарабатывать, вследствие чего возникло пение под фонограмму.
– Валерий, относите ли вы себя к людям бизнеса?
– Думаю, что нет. Ведь для этого тоже надо иметь талант, и, как всякий талант, он требует ещё и профессиональной подготовки, навыка. На самом деле талантливых, профессиональных бизнесменов не так уж и много. Больше тех, кто считает, что имеет отношение к бизнесу.
– А как же актёры, певцы и музыканты, которые открывают сегодня кафе, бары, казино?
– Возможно, у них есть деловая хватка и энергия.
Бизнес – серьёзная и большая работа, требующая сил не меньше, чем, скажем, сделать новую программу, а может, даже больше, я не пробовал, не знаю. Но лично мне это не интересно, я не хочу, да и не умею…
– Считаете ли вы себя богатым человеком?
– Наверное, я очень богат по сравнению с тем Леонтьевым, который получал 6 рублей 50 копеек за концерт.
Но по сравнению с мировыми звёздами я нищий.
Я не могу себе позволить не работать, скажем, год или два, пока во мне зреет какой-нибудь проект.
А вообще деньги – это хорошо, я их люблю. Они дают возможность делать подарки и не думать о том, как дотянуть до следующего понедельника.
– У вас есть автомобиль?
– Да, Lincoln. Правда, из-за того, что я редко бываю дома и от того момента, когда я сижу за рулём, до следующего проходит столько времени, что забываю многие дорожные правила. Машина этой марки мне понравилась своей эстетикой и дизайном, но для меня скорее это редкое удовольствие.
Расставаясь, Валерий сказал, что мечтает отправиться в Нью-Йорк к своим друзьям, оттуда улететь в Коста-Рику и на три недели забыть обо всём и ничего не делать.
Может быть, именно сейчас он лежит на берегу океана, кругом пальмы, солнце и падающий кокосовый орех…



Уедем, бросим край докучный
И каменные города,
Где вам и холодно, и скучно,
И даже страшно иногда.
Нежней цветы и звёзды ярче
В стране, где светит Южный Крест,
В стране, богатой, словно ларчик
Для очарованных невест.

Мы дом построим выше ели,
Мы камнем выложим углы
И красным деревом – панели,
А палисандровым – полы.
И средь разбросанных тропинок
В огромном розовом саду
Мерцанье будет пёстрых спинок
Жуков, похожих на звезду.

Уедем! Разве вам не надо
В тот час, как солнце поднялось,
Услышать страшные баллады,
Рассказы абиссинских роз:
О древних сказочных царицах,
О львах в короне из цветов,
О чёрных ангелах, о птицах,
Что гнёзда вьют средь облаков.

А вы – вы будете с цветами,
И вам я подарю газель
С такими нежными глазами,
Что, кажется, поёт свирель,
Иль птицу райскую, что краше
И огненных зарниц, и роз,
Порхать над тёмно-русой вашей
Чудесной шапочкой волос.

Когда же смерть, грустя немного,
Скользя по роковой меже,
Войдёт и станет у порога, -
Мы скажем смерти: «Как, уже?»
И, не тоскуя, не мечтая,
Пойдём в высокий Божий рай,
С улыбкой ясной узнавая
Повсюду нам знакомый край.




Ещё один
Пропал безвестный день,
Покрыты снегом
Крыши деревень
И вся округа,
А где-то есть
Прекрасная страна,
Там чудно всё –
И горы, и луна,
И пальмы юга…

И я глядел,
Глядел на перевал,
Где до сих пор
Ни разу не бывал…
Как воет вьюга!
За перевалом первым
Побывал,
А там открылся
Новый перевал…
О пальмы юга!

Забуду всё.
Займусь своим трудом.
И всё пойдёт
Обычным чередом,
Но голос друга
Твердит, что есть
Прекрасная страна,
Там чудно всё –
И горы, и луна,
И пальмы юга…

Не стану верить
Другу своему,
Уйду в свою
Заснеженную тьму, -
Пусть будет вьюга!
Но, видно, так
Устроен человек,
Что не случайно
Сказано навек:
– О пальмы юга!



2011-10-31
ИЗМОТАННЫЙ И ОДИНОКИЙ

Домработницы и шофёры западных звёзд давно и надёжно заняли свою нишу в шоу-бизнесе, регулярно подкидывая поклонникам пикантные подробности из жизни их кумиров. Российским артистам в этом плане пока везло – и денег у них не так много, чтобы слуг содержать, и пикантностей в жизни не густо. Но…
Недавно экс-домработница Валерия Леонтьева Мария Власова объявила о намерении выпустить о бывшем работодателе книгу, полную скандальных подробностей. По словам прислуги, она проработала в доме артиста 12 лет, но 3 года назад была уволена и несправедливо обвинена в воровстве, за что и собирается отомстить. Валерий за 30 лет своего пребывания на сцене умудрился не впутаться ни в один серьёзный скандал и, похоже, делать это не собирается.
– У меня никогда не было никаких домработниц. Всю жизнь обхожусь своими силами. С той же стиркой мне помогает костюмерша. Никакой Марии Власовой я знать не знаю. Очевидно, это очередная сумасшедшая с осенним обострением.
– Жизнь так устроена, что всем нам приходится иногда врать. Вы часто говорите людям неправду?
– Если, например, кто-то сказал про моего друга гадость, естественно, я сделаю вид, что ничего не знаю. Также скрываю от близких разные мелкие неприятности, говорю, что всё хорошо. А всевозможные бытовые вещи, истории разных Марий Власовых – это фигня, от которой никому ни жарко ни холодно. Я знаю, мне частенько лгут, просто чтобы не портить настроение. Лгут?! Ну и слава богу! Незачем мне всё знать…
– Артисты нередко склонны к алкоголизму, суицидам, депрессиям. Вам это знакомо?
– Я всегда был склонен к депрессиям, а с возрастом они случаются всё чаще. Видимо, сказывается общая психическая и физическая усталость. Иногда хочется лечь на диван и пролежать, глядя в потолок, лет пять. Был период, когда об меня вытирали ноги, и я лечился от депрессий большими и регулярными дозами алкоголя. В то время у меня, кстати, были мысли о самоубийстве, хотя, наверное, хоть раз в жизни об этом думал каждый. Я пил больше трёх лет, но, к счастью, вовремя понял, что эта дорожка может далеко меня завести. Тогда я остановился и четыре года не позволял себе даже глотка шампанского. После этого первый раз поднял бокал на своё 40-летие и с тех пор выпиваю, как все нормальные люди.
– Ваша, извините, повышенная потливость на сцене уже стала частью образа. Но я не поверю, что вы никогда не комплексовали по этому поводу. К специалистам с этой проблемой не обращались?
– У меня даже мысли не было ходить со своей потливостью по врачам. Я никогда не стеснялся своего пота на сцене и не комплексовал из-за него. Долгое время на съёмках телепрограмм гримёрши постоянно пытались меня промокнуть, а я уворачивался и говорил: «Не надо!». Ну потею и потею… Мне это даже нравится. Когда во время выступления я чувствую, что достаточно взмылен, делаю в такт музыке резкий поворот головой, отчего получается веер брызг. Если хотите, это у меня спецэффект такой. А вообще эта проблема должна волновать костюмершу, потому что ей каждый день приходится стирать мои костюмы.
– Слухи о вашей нетрадиционной ориентации появились задолго до того, как гей-культура вошла в моду. Тем не менее ни тогда, ни сегодня вы никаких заявлений по этому поводу не делали.
– Раньше заявлял: «Я не гей!», а сейчас решил оставить этот вопрос открытым. Думайте, что хотите…Я не опровергаю эти слухи, поскольку надоело, и не декларирую, как, например, Боря Моисеев. А что касается пропаганды гей-культуры в нашей стране, то, думаю, это скоро пройдёт. Во всём мире живут гомосексуальные люди и никакой пафосной шумихи вокруг себя не устраивают (разве что раз в году проводят гей-карнавалы). У нас только недавно статью за мужеложство отменили, и, естественно, народ этой сексуальной свободой ещё не надышался.
– А как складываются ваши отношения с женой, если она постоянно живёт в Майами, а вы большую часть времени проводите в России?
– Мы с Люсей находимся рядом где-то 3,5 месяца в году, а всё остальное время общаемся по телефону. У нас такой брак-дружба, понятно, что не первой страсти и не первой свежести. Всё-таки мы уже 30 лет вместе.
– Кроме жены в Америке, слышал, у вас есть ещё и сын.
– Вы говорите о нашем ребёнке с Лаймой Вайкуле? Эту утку запустили на первое апреля. Мы с Лаймой очень долго смеялись по этому поводу. А если говорить серьёзно, то сейчас я уже начинаю жалеть о том, что у меня до сих пор нет детей. Ловлю себя на мысли, что мне этого не хватает, и всё чаще думаю о том, как исправить эту ситуацию и не поздно ли это делать.
– У меня сложилось впечатление, что вы очень одинокий человек. Ваш очевидный трудоголизм – это побег от одиночества?
– Артист и одиночество – понятия неразделимые. Творческих людей в отличие от всех остальных это состояние не угнетает, а питает, даёт толчок к деятельности. Вот, например, волк не может ничего сказать, поэтому воет. А человек, когда его не понимают и не замечают окружающие, начинает петь, рисовать, книги писать. Так и я запел в своё время…
Трудоголизма же требует профессия. Без фанатичного отношения к работе на сцене долго не продержишься. Это девочки-певички, которые замужем за нефтяной скважиной или газовым месторождением, могут позволить себе полгода проваляться на диване. Они знают, что в любой момент муж купит им песню, заплатит за студию и за эфиры.
– Неужели вы настолько бедны, что не можете позволить себе взять перерыв?
– Дело не в этом. Я всю жизнь страдаю от неуверенности в себе и очень боюсь, что, взяв тайм-аут хотя бы на несколько месяцев, не найду силы вернуться. Вы не представляете, насколько я от природы ленивый человек. Однажды бездельничал 55 дней (это было связано со здоровьем) и понял, что получаю от этого почти физический кайф. Затягивает, как болото. А работать, уверен, надо до тех пор, пока в равновесии находятся три фактора: интерес публики, желание артиста и здоровье.
– Когда же вы для себя жить собираетесь? Только не говорите, что живёте на сцене…
– Ну что вы!.. Это глупо и банально. Я достаточно помотался по миру, но что я видел, кроме одинаковых везде гримёрок, кулис, цветов? С годами всё лучше понимаю, что многое могу не успеть в этой жизни, поэтому стараюсь устраивать себе по три отпуска в году. Жизнь интересна, пока ты не прикован к постели.
– Если бы можно было вернуть молодость…
– Иногда мне кажется, что, окажись я вновь 25-летним и знай о том вечном ужасе сомнений, который меня ждёт, ни за что не стал бы повторять свой путь. Грубо говоря, я схватился в своё время за первое, что пришло в голову, - пение. Решил, раз есть голос и желание, - надо идти только на сцену. Может быть, этого не стоило делать, а лучше бы покопаться в себе, понять, на что я ещё способен. Мне очень интересна писательская деятельность, хирургия, океанология, да мало ли профессий, в которых я мог бы реализоваться… Всё-таки счастливы те люди, которые живут в твёрдой уверенности, что плоды их труда, поступки, слова имеют право на существование…




Ещё не наступил рассвет,
Ни ночи нет, ни утра нет,
Ворона под моим окном
Спросонья шевелит крылом,
И в небе за звездой звезда
Истаивает навсегда.

Вот час, когда я всё могу:
Проникнуть помыслом к врагу
Беспомощному и на грудь
Кошмаром гривистым вскакнуть.
Иль в спальню девушки войти,
Куда лишь ангел знал пути,
И в сонной памяти её,
Лучом прорезав забытьё,
Запечатлеть свои черты,
Как символ высшей красоты.

Чужая жизнь – на что она?
Свою я выпью ли до дна?
Пойму ль всей волею моей
Единый из земных стеблей?
Вы, спящие вокруг меня,
Вы, не встречающие дня,
За то, что пощадил я вас
И одиноко сжёг свой час,
Оставьте завтрашнюю тьму
Мне также встретить одному.



Четыре разных времени в году.
Четыре их и у тебя, душа.
Весной мы пьем беспечно, на ходу
Прекрасное из полного ковша.
Смакуя летом этот вешний мед,
Душа летает, крылья распустив.
А осенью от бурь и непогод
Она в укромный прячется залив.
Теперь она довольствуется тем,
Что сквозь туман глядит на ход вещей.
Пусть жизнь идет неслышная совсем,
Как у порога льющийся ручей.

Потом - зима. Безлика и мертва.
Что делать! Жизнь людская такова.


Решайтесь на cоздание сайта!

Контакты: