Валерий Леонтьев
 
 

Пресса

2011-09-26
«МУЗЫКАЛЬНЫЙ РИНГ»

«Вчера показывали «Музыкальный ринг», а сегодня только и разговоров, что о Леонтьеве. Все находятся в приятном изумлении, даже те, кого раздражал его голос. Оказывается, и умница, и интеллигент, а не просто лохматый попрыгунчик. И сколько такта, скромности… Только одно непонятно: почему такого Леонтьева от нас скрывали?»
Д.Миловацкий, Нальчик
«Спасибо, ленинградцы, за открытие Леонтьева! Просто замечательно, что такая передача наконец появилась на ЦТ. И не вздумайте менять название. Это действительно ринг, на котором артист держит экзамен перед публикой и каждый учится понимать, что нельзя быть категоричным в своих суждениях, не зная души человека».
Светлана Караева, Алма-Ата
Письма эти датированы ноябрём 1986 года.
А в начале того же года произошло второе рождение «Музыкального ринга» - превращение его в большую самостоятельную программу. Новая форма требовала и иного содержания.
Хотелось увидеть на ринге звезду первой величины, и в то же время это должна быть фигура противоречивая, о которой спорили бы профессионалы и зрители.
И тут помог счастливый случай. Оказалось, что в Ленинград приезжает Валерий Леонтьев, певец, в котором всё вызывало споры, - и непривычность сценического облика, и контрастная манера пения, и перепады в выборе репертуара. И всё-таки среди эстрадных певцов Леонтьев был звездой первой величины. Это признавали даже самые яростные его оппоненты.
Для обновлённого «Музыкального ринга» участие Валерия Леонтьева было бы просто блестящим вариантом. Но согласится ли певец принять наше предложение – при том критическом обстреле, которому он в то время подвергался в прессе? Решится ли выйти один на один с аудиторией, где будут не только его поклонники, но и противники? Захочет ли в публичной полемике отстаивать своё творческое кредо?
На «Ленфильме» режиссёр Виталий Аксёнов заканчивал съёмки фильма «Как стать звездой» с Леонтьевым в одной из главных ролей.
Когда мы вошли в съёмочный павильон, весь сверкающий огнями, с переливающимися золотыми и серебряными сводами, и увидели манекенщиц, которые на фоне изящных конструкций демонстрировали какие-то фантастические наряды, я сразу же подумала о нашей студийной бедности. А когда Валерий, в своей чернобурой шубе, в сапожках на каблучках, весь благоухающий, промчался мимо, второпях бросив: «Вы с телевидения? Извините, опоздал! Побежали в гримёрную,» - я совсем сникла.
С первых минут диалога стало ясно, что уговаривать звезду не придётся: отказываться от съёмки Леонтьев не собирается.
Может, он не представляет, что за программа – «Музыкальный ринг»? Но ведь сразу же сказал: «Слышал много о вашем «Ринге», какой там экзамен музыкантам устраивают. Это правда, что и про причёску спросить могут?"
– Ну а почему бы и нет, если этот вопрос кому-то не даёт покоя?
Валерий тряхнул копной своих словно наэлектризованных волос:
– Это даже забавно, пожалуй! Но для меня большое значение имеет площадка. Я много двигаюсь – телевизионщики этого не любят.
Стали составлять программу выступления. В первом раунде решили показать четыре песни, которые он считает наиболее удачными в минувшем году. А во второй раунд включить четыре новых, на которые возлагает надежды 1986 году. Валерий, не отрываясь от грима, прикинул несколько вариантов. Потом вручил нам десятка три коробок с фонограммами:
– Послушайте и сами отберите.
Среди фонограмм, которые дал нам Леонтьев, большинство «накручено» телевидением. Но вот мы включили ещё одну запись, и мне показалось, что перепутали коробки, настолько резко манера исполнения и даже голос певца отличались от того, что привыкли слышать в его исполнении. «Легенда» Паулса, «Ангел» Лоры Квинт, «Звёздный час» Артемьева, ещё несколько песен. Чувствовалось, что Леонтьев переделывает себя, ломает свой традиционный репертуар и ему удаётся найти свежие краски.
Через несколько дней я позвонила Валерию, чтобы окончательно согласовать список песен.
По его капризным и раздражённым интонациям чувствовалось: он получил о «Ринге» кое-какую дополнительную информацию, которая сразу внесла нервозность в наш разговор.
Сначала ему не понравилось, что из шлягеров мы предлагали включить в программу первого раунда только две песни: «Волны» и «Наедине со всеми».
– А как же «Светофор зелёный», «Гиподинамия»? Телевидение и радио всегда предпочитали песни такого плана. То, что выбрали вы, требует киносъёмки, на которую нужны не часы, а недели!
– Будем полагаться на профессионализм наших режиссёра и операторов, - попыталась я разрядить атмосферу.
– Допустим, - в раздумье произнёс он, - Но тогда в программу надо включить «Исчезли солнечные дни» и «Конь, мой конь!».
– Пожалуйста! Мы сами хотели предложить вам такой вариант.
– Но нужна ещё одна песня. Без неё я выступать не буду. Я только что записал её, фонограмма в Москве.
– Дайте нам телефоны, и мы её достанем!!!
До съёмки оставалось всего два дня. Наши администраторы оборвали все рабочие и домашние телефоны музыкальных редакторов радио и телевидения, но фонограмму с записью песни «Звёздный сюжет» так и не нашли.
Я понимала: съёмка «Музыкального ринга» срывается. Повод для отказа у Леонтьева есть: мы не выполнили единственного условия звезды.
Целый день я пыталась связаться с Валерием, но в гостинице, где он жил, телефон ответил только после двенадцати ночи.
Начались уже те самые сутки, на которые была назначена съёмка, а он всё говорил и говорил. О том, как ужасно, что Ленинградское телевидение не уважает певца, который, несмотря на невероятную занятость, согласился сниматься в этой, признайтесь уж, совсем не безобидной программе. Как, вместо того, чтобы идти сдавать зачёт, он полдня вчера просидел на телефоне, выполняя работу за ленивых администраторов, которые должны были достать фонограмму. Какая трудная в этом году сессия и как бездушны преподаватели – не хотят считаться ни с какими сложностями его жизни. Какой суровый у режиссёра Аксёнова характер – может на телевидение и не отпустить.
Около сорока минут я поддакивала, охая и ахая. И хотя нам всем следовало накануне передачи выспаться, готова была слушать ещё и ещё, потому что окончательно убедилась: Валерию «Музыкальный ринг» нужен не меньше, чем нам.
Почему? Скорее всего, тогда, в начале 1986-го, сам Валерий испытывал потребность в общении не только с аудиторией своих поклонников, но и с критически настроенной публикой. Он только что закончил программу «Наедине со всеми». У него начинался «паулсовский» период, и он хотел проверить, как зрители отреагируют на этого нового Леонтьева.
И вот когда в студии вспыхнули прожекторы, зрители по моей команде: «Вместо гонга – аплодисменты!» - разразились овациями.
Леонтьев не вошёл – вбежал в студию. Выхватил у кого-то фотоаппарат и сделал снимок на память. Кому-то протянул тут же отколотый от костюма значок.
И так же легко, играючи развернул на себя оператора, державшего на плече ручную камеру, давая ему тем самым понять, что сейчас центром внимания должен стать он.
– Добрый вечер, уважаемые участники передачи «Музыкальный ринг»! Прежде всего должен извиниться за опоздание и признаться, что приглашение в эту студию для меня очень приятно, но в то же время неожиданно. Не уверен, что сумел должным образом подготовиться к участию в этой программе, потому что примчался сюда с «Ленфильма». И всё так бегом, так не просто…
Этот немного усталый голос, уважительное отношение к передаче и её участникам сразу же обезоружили натренированных за два года «ринговских» бойцов.
После окончания записи один из постоянных посетителей ринга признается в экспресс-баре Валерию:
– Вы с ходу покорили нас. Вот так вошли – и взяли зал. Взяли зрителя. Нам это понравилось, и все острые вопросы как-то сами собой улетучились.
Так всё и было. Я не узнавала наших завсегдатаев. В вопросах не было атакующей направленности, той доли иронии, которая отличала тогда нашу программу от обычных концертных встреч.
Обычно при съёмке «неринговские» вопросы я на правах рефери отклоняла. Бывало, что страсти так накалялись, что приходилось, успокаивая спорящих, применять «силовые приёмы». На передаче с Валерием Леонтьевым всё было не так, как обычно.
«Зритель. Валерий, вы студент заочного отделения ленинградского Института культуры. Ваша специализация – режиссура массовых представлений. В какой мере это помогает вам в режиссуре концертов?
Леонтьев. В значительной. Если раньше, готовя концерты, я опирался лишь на собственную интуицию и на ту сумму информации, которую накопил за время работы на эстраде, то теперь профессиональные навыки, приобретённые в стенах этого учебного заведения, помогают мне делать песни более точно и образно. Хотя даётся учёба нелегко. Боюсь, как бы не завалить эту сессию.
Зрительница. Ваша исполнительская манера во многом определяется прекрасной физической формой и своеобразным художественным решением костюма. Во-первых, не раскроете ли вы один из секретов постоянного пребывания в такой физической форме? И, во-вторых, правда ли, что многие из костюмов вы изготавливаете самостоятельно?
Леонтьев. Начну со второго вопроса – это неправда. Уже неправда. В первые годы моей работы на эстраде я занимался костюмами самостоятельно. А потом нашёл единомышленника, московскую художницу Ирину Ялышеву, которая делает всё, что вы на мне видите, когда я выхожу на сцену.
Что касается поддержания формы… Прежде всего это работа. Потому что человек, который любит долго спать и много кушать, - у него гораздо больше шансов потерять форму, чем у человека, который любит покушать, но отказывает себе, любит поспать, но ему некогда. Я принадлежу к числу последних.
Зритель. Валерий, в последнее время у нас произошла такая метаморфоза. Многих интересует, что думает популярный певец, что он любит, у него спрашивают совета, хотят знать его мнение обо всём. А если пригласить на встречу компетентного человека, например философа или психолога, то вряд ли он вызовет такой же интерес у широкой публики. Чем вы объясняете это?
Леонтьев. Давайте отрешимся от того, что на эстраде стою перед вами я. Поговорим в принципе о популярном артисте или популярной артистке. Почему вопросы, волнующие нас, каждый охотнее задал бы артисту, а не социологу или другому какому-то учёному?
Я думаю, причина здесь проста. Учёных мы видим в обычной жизни довольно редко, а общаемся с ними ещё реже. И нам кажется, хотя во многом это неверно, что они находятся где-то далеко, в тиши кабинетов. А популярный артист у нас в доме с утра до вечера. Не один, так другой. Радио включишь – услышишь знакомый голос. Включишь телевизор – увидишь знакомое лицо. И из-за того, что он становится как бы приятелем, как бы близким человеком, как бы членом твоей семьи, невольно и хочется перейти на такую манеру общения: а что ты думаешь по этому поводу, как считаешь?
Зритель. А вы чувствуете эту ответственность?
Леонтьев. Я? Да.
Зритель. Ну и как вам?
Леонтьев. Тяжко!»
И дальше всё шло в таком же непривычном для ринга духе.
Участники съёмки отметили леонтьевскую манеру с достоинством и доброжелательно отвечать на вопросы, не уклоняясь от них, искреннее стремление говорить со зрителями о том, что их волнует. Наконец, Валерий проявил завидную выдержку и чувство юмора, что особенно ценилось на ринге.
По выражению лиц, которые крупным планом появлялись на экране, я догадывалась, что участники встречи находятся в некотором замешательстве. «Ринг-рентген» высвечивал перед ними совсем не того артиста, какого они ожидали увидеть.
– Почему ваш сценический образ так отличается от вашего человеческого? – спросят Валерия зрители после окончания передачи.
– Чем же? – удивится он.
– На сцене вы более капризный, более нескромный, что ли. А в жизни – совсем другой.
– Разве? – И грустно усмехнётся.
Печальный Леонтьев. Лирический. Даже, может быть, с трагическими нотами. Таким он был и в песенной программе, которую показывал на ринге.
Когда он пел песню на стихи Петрарки «Ангел мой крылатый», то, как писали потом зрители, лицо артиста их поразило, потому что на нём «отразилась гамма чувств, подобная целой человеческой жизни».
Но не меньше запомнилось им «солировавшее» в кадре лицо слушающей девушки – так выразительно было оно. Экранное решение песни через показ зрительской реакции – одна из находок совместной режиссёрской импровизации.
Этот приём, найденный во время ринга с Леонтьевым, стал затем постоянным в нашей передаче.
К концу второго раунда завсегдатаи передачи всё-таки перешли в наступление: зазвучали настоящие «ринговские» вопросы.
«Зритель. Газета «Смена» опубликовала итоги парада популярности «Звёзды 1985 года», и вас поставили на первое место. Вы с этим согласны?
Леонтьев. А вы?
Зритель. К сожалению, от моего мнения в результатах этой анкеты ничего не изменилось бы.
Леонтьев. От моего тоже.
Зрительница. Вот вы исполняете очень разные песни. Сейчас мы слышали «Ангел мой крылатый». И в то же время вы поёте «Светофор зелёный». Так где же Леонтьев настоящий?
Леонтьев. Вы такой вопрос задали, на который трудно ответить. Дело в том, что я люблю самые разные песни. О понятных, простых вещах, о тех нравственных категориях, на которых нас воспитывали с детства. О любви… О любви песни могут быть и весёлые, и грустные, и драматичные. О земле, на которой родился, о матери, о долге, о Родине, о сестре, о брате, о ком угодно. И раз круг интересов и тем настолько широк, то, само собой, у меня появляются и самые разные песни.
В последней программе, «Наедине со всеми», которую я показывал на сцене зала «Октябрьский», был блок откровенно шутливых, балагурных песен. А почему не порадоваться, что на дворе месяц май, скоро будет лето?
Зрительница. Валерий, а какой темп, ритм вам больше всего импонирует в жизни?
Леонтьев. Не люблю я все эти темпы и ритмы в жизни. Хочется иногда остановиться, оглянуться, сесть спокойно, выключить телевизор, телефон, радио, почитать книгу или просто посмотреть в окно на людей. А на это, к сожалению, слишком мало времени.
Зритель. После каждого вашего ответа возникают аплодисменты, которые, видимо, связаны с вашими хорошими ответами. Это редко бывает на нашем ринге. У меня вопрос такой: без каких качеств нельзя обойтись знаменитому певцу, кроме хорошего голоса?
Леонтьев. Я не знаю, как там у знаменитых, у них свои причуды. Но в принципе любой артист, который позволил себе выйти к людям, позволил, чтобы на него смотрели, слушали, задавали ему вопросы, он кроме своих чисто профессиональных качеств – голоса, сценической манеры, репертуара – должен быть просто человеком, ну, как минимум, культурным. Можно быть хорошим, можно быть в душе злым – это часто удаётся скрыть. А мы видим маску, облик артиста, да и любого человека, когда он выходит на публику. И каким бы он ни был, нужно уметь общаться с аудиторией, уметь понять, чего от него хотят, и достаточно ёмко отвечать на вопросы. И вообще уметь ладить с людьми. Иначе нужно идти не в артисты, а в ночные сторожа.
Зритель. Как вы относитесь к людям, которые, кроме Леонтьева, никого и слушать не хотят? К созданию, например, фан-клуба «Леонтьев»?
Леонтьев. Понимаете, наверное, такой клуб всё-таки лучше, нежели просто бдение у подъезда дома, где артист живёт. По крайней мере, это была бы попытка разобраться в его творчестве, понять, что удачно, а что менее удачно, что хорошо, что плохо. Наверное, это бы имело смысл. Но я принципиально против того, чтобы ограничиваться интересом к какому-нибудь одному артисту.
Зритель. Валерий, когда вас пригласили на ринг, вы испытывали хоть немножко чувство робости? Или вы как популярный артист совершенно уверены в себе?
Леонтьев. Я понимаю вас. Этот вопрос, очевидно, вызван тем, что я забрался сюда и так бойко говорю?
Зритель. Нет, вы действительно хорошо говорите, и для всех это приятная неожиданность.
Леонтьев. Вот как! Тогда честно вам скажу, что я волнуюсь далеко не перед каждым выступлением. Обычно артист говорит: «Да, я волнуюсь, места себе не нахожу». Кто-то, отвечая так, говорит правду, кто-то заведомо лжёт. У меня не всегда бывает чувство волнения. Но когда я шёл сюда, то действительно очень волновался, потому что сама форма передачи для меня необычна. Я впервые участвую в такой передаче, и моё волнение вполне искренне и естественно».
В экспресс-баре Валерию потом задали вопрос:
– Ну как вам после раундов?
– У меня такое чувство, что я выиграл и приобрёл сторонников. Мне очень понравилось. Откровенно говоря, когда шёл на ринг, ожидал какого-то подвоха, попытки поставить меня в неловкое положение. А обстановка оказалась исключительно доброжелательной. И хорошо бы, исполнитель всегда уходил с этого ринга победителем.
Да, Леонтьев ушёл из студии с ощущением победы. Такое чувство осталось у всех тех, кто делал передачу. С помощью «ринг-рентгена» мы за привычным обликом эстрадного певца увидели Леонтьева-человека. А через полгода это чувство радостного удивления разделила с нами всесоюзная аудитория. Она открыла для себя нового Валерия Леонтьева, а вместе с ним – до тех пор неизвестную ей передачу из Ленинграда, которая впервые появилась на Центральном телевидении.
Произведённые социологами подсчёты, а главное – анализ почты доказали, что Леонтьев вышел из поединка с наименьшими потерями, оставив благоприятное впечатление и бесспорной талантливостью, и несомненным умом, и умением ладить с самыми несносными из любопытствующих.
Авторы писем признавались, что приятно изумлены новооткрытой одними и лишней раз получившей подтверждение в глазах других интеллигентностью Леонтьева. Суровые критики типа Филатовых, люди явно серьёзные, далёкие от молодёжных восторгов, откровенно признают, что до «Ринга» были равнодушны к творчеству кумира эстрады, либо даже "терпеть его не могли" за то да сё. В том числе подозревали, что певец недалеко ушёл в интеллектуальном отношении от толп фанатов… Зато в процессе «допроса с пристрастием» на «Ринге» вынуждены были переменить мнение и теперь станут осторожнее в своих суждениях.



Сегодня снова я пойду
Туда, на жизнь, на торг, на рынок,
И войско песен поведу
С прибоем рынка в поединок!




В тот вечер возле нашего огня
увидели мы чёрного коня.

Не помню я чернее ничего.
Как уголь были ноги у него.
Он чёрен был, как ночь, как пустота.
Он чёрен был от гривы до хвоста.
Но чёрной по-другому уж была
спина его, не знавшая седла.
Недвижно он стоял. Казалось, спит.
Пугала чернота его копыт.

Он чёрен был, не чувствовал теней.
Так чёрен, что не делался темней.
Так чёрен, как полуночная мгла.
Так чёрен, как внутри себя игла.
Так чёрен, как деревья впереди,
как место между рёбрами в груди.
Как ямка под землёю, где зерно.
Я думаю, внутри у нас черно.

Но всё-таки чернел он на глазах!
Была всего лишь полночь на часах.
Он к нам не приближался ни на шаг.
В паху его царил бездонный мрак.
Спина его была уж не видна.
Не оставалось светлого пятна.
Глаза его белели, как щелчок.
Ещё страшнее был его зрачок.

Как будто он был чей-то негатив.
Зачем же он, свой бег остановив,
меж нами оставался до утра?
Зачем не отходил он от костра?
Зачем он чёрным воздухом дышал?
Зачем во тьме он сучьями шуршал?
Зачем струил он чёрный свет из глаз?

Он всадника искал себе средь нас.




Мы живём, точно в сне неразгаданном,
На одной из удобных планет…
Много есть, чего вовсе не надо нам,
А того, что нам хочется, нет…


2011-09-16
«НЕ ЛЮБЛЮ РАВНОДУШНОГО ЛЮБОПЫТСТВА»

– Хочу начать с вопроса, с которого не принято начинать интервью, но знаю, что проблема эта многих волнует. Легенды ходят о заработках эстрадных звёзд. Вы считаете себя богатым человеком?
– Да, я богат по сравнению с тем Леонтьевым, который когда-то начинал. И нищий по сравнению, например, с Майклом Джексоном.
Сначала я работал за пять, семь, десять (в этот момент я уже собирал стадионы), тринадцать, пятнадцать и наконец девятнадцать рублей с концерта. Прошёл всю тарификационную сетку, на которую ничто не могло повлиять: ни касса, ни зритель. Бабушка, которая после концерта с мешком проходила по трибунам стадиона, собирала бутылок на сумму, раз в десять превышающую мой дневной заработок. Правда, в прошлом году мне сделали исключение, переведя в ранг камерных исполнителей. Эта ставка со всеми надбавками даёт мне с концерта сто пятьдесят семь рублей.
– А сколько бывает концертов в месяц?
– Бывает тридцать, а бывает – ни одного. Но я должен делать не менее шестнадцати концертов, чтобы музыканты, работающие со мной, получали больше ста-ста двадцати рублей. Но как на эти деньги можно жить, если гитара, которую купила наша гитаристка, стоит больше четырёх тысяч. Я мечтаю купить радиомикрофон и наконец избавиться от «удава». А его цена – несколько моих месячных заработков. Помещение для студии получили. Деньги, которые мы зарабатываем, уходят в основном туда. Так что ни яхты, ни самолёта, ни собственного отеля у меня нет.
Валерий Леонтьев – певец поколения с трудной судьбой. Годы пришлось добиваться права быть самим собой: одеваться, причёсываться, держаться на сцене соответственно своему мироощущению.
– Скажите, а почему вы не замолчали, не ушли в знак протеста? Как делали некоторые художники, музыканты.
– Я хотел петь, как есть, пить или дышать. Я страшно огорчался и не понимал, когда меня не понимали, выгоняли, запрещали. Но оттого, что человек во время еды, к примеру, сломал зуб, он не перестанет хотеть есть. То же было и со мной. Я терпел.
Сегодня я думаю, что если бы я замолчал, то ничего страшного не произошло. Но тогда это казалось непоправимым. Нужно было что-то делать. И я делал, стараясь быть как можно меньше подлецом по отношению к себе.
– Я чувствую, обида на телевидение тянется с тех времён?
– Да нет, в обиженную позу, считаю, становиться некрасиво. Я по-прежнему думаю, что экранный Леонтьев очень отличается от того, который работает на концертах. Потому что температура того, что я делаю на сцене, во много раз превышает температуру того, что потом выходит в эфир. С меня сходит сто потов, в зале переживают, включаются в спектакль, а на экране этого нет. Или вот тоже загадка – почему с таким упорством крутят песни начала восьмидесятых годов, когда каждый день я делаю что-то новое?
– А вы помните свою первую песню?
– Одна из первых – «Меньше трёх минут» французского композитора Пьера Дени. Там был яркий образ человека, стоящего под расстрелом. Меня влекли и влекут экстремальные ситуации человеческого духа.
– Многие заметили, что в последнее время вы очень изменились – внешность, песни…
– Я сторонник изменений в артисте. Глупо и смешно звучать так же, как и пять лет назад. Наш жанр этого не прощает. Это даже не требование моды, а развитие, и надо в нём участвовать. Я ничего не отрицаю, не отмахиваюсь. Меня стали раздражать определённые мои интонации, я сознательно меняю тембр, манеру пения. В репертуаре поубавилось романтичности, появилась злость, скептицизм, и мне это нравится. Я никогда не отмахивался и не отмахиваюсь от социальной тематики. Но сегодня мне хочется хорошей песни о драматической любви. Может быть, это оттого, что слишком много и не очень хорошо поют о действительности. Недавно услышал песню о стиральном порошке. Но я не хочу об этом петь.
«Леонтьев – в кризисе. Сегодня, как никогда, важна на эстраде позиция. А он?» - вспомнились слова молодого критика из разряда критиканов. А что действительно он сегодня? Где он на эстраде? Не затерялся ли среди тех, кто кричит правду про нашу серую жизнь во всей её обнажённой неприглядности? Среди тех, у кого смелости хватает лишь на то, чтобы втиснуть в безликий клип Брежнева или Сталина? Нет, не затерялся. Напротив, его позиция самая чёткая. И хотя его песни изменились и в них больше примет времени (афганский сюжет, школьная реформа, жертвы бюрократов), они, по сути, о том же человеке, о том, что его волновало и будет волновать ещё долго, - душа, нелады с собой и жизнью. И поёт всё тот же актёр. С лицом усталого шута. Он не кричит зычным голосом и казёнными словами. Взывает. Просит. Хохочет. Смеётся. Кто хочет услышать – услышит. Не в этом ли сегодня честная и милосердная позиция певца? А «Джордано»?
– «Джордано» прежде всего был нужен для того, чтобы выйти за рамки своего жанра, а может быть, расширить его границы. Но обращение к нему сродни скорее тому стремлению, которое заставляет искать меня некую дверь в иной мир. Это естественное продолжение моего стремления драматизировать материал, из всего сделать спектакль, потому что любая песенная программа, как бы она ни была хороша, всё равно будет набором песен, более или менее удачно пригнанных друг к другу. А драматургия дала мне возможность прожить жизнь определённого героя, мною всегда любимого, в течение двух сценических часов.
– Вы думаете о продолжении работы в этом направлении?
– Конечно. Во всяком случае, следующая работа в этом жанре должна быть мюзиклом: красивым, весёлым, жизнеутверждающим спектаклем.
– Сегодня, как никогда, эстраде ставят в упрёк уход от жизни. Обвиняют её в пустоте. Как вы к этому относитесь?
– Думаю, что это неправильно. Ещё в 1981 году Тухманов сочинил песню «Беседы с Отечеством» на стихи Атанаса Дрилинга, где автор говорит с Родиной на равных, на «ты». Её не выпустили в эфир. Так же, как и песню «Звёздные войны», одиннадцать песен к телефильму «Последний довод королей» - злых, острых. А кто их слышал? И сегодня с эстрады звучат серьёзные тексты. Согласен, есть и пустые. Как и в любом другом искусстве. Существуют великие полотна, а есть бульварные картинки по трёшке. Мне кажется, устойчива привычка вешать всех собак на эстраду.
– А эстрадным звёздам особенно достаётся. «Дитя диско», «блестящая, но пустая игрушка» - что только о вас не говорили и не говорят. Хорошо представляю ваши ощущения…
– Да, люди не стесняются в выражениях. Но я думаю, что если зритель любит артиста или он хотя бы интересен ему, то он должен простить кажущиеся недостатки. Лично для меня ценен зритель, которого легко повергнуть в ощущение счастья, грусти, легко обидеть. Который эмоционален и всегда откликается на посыл со сцены. А ведь столько глухих людей, которые приходят на концерт ради престижа, чтобы назавтра, зевая, кому-то сказать: «Была на концерте Леонтьева. Да так себе…». Такие страшнее всего.
– Но вы вправе выбирать зрителя.
– Если бы я был певец, который только проклюнулся, тогда бы выбирал. Но когда меня знает вся публика, я должен думать обо всех. Мне вообще хотелось бы примирить разные категории слушателей, хотя понимаю, что нет ничего невозможнее этого. Чтобы каждый человек не ставил во главу угла собственный вкус, когда безапелляционно заявляется: это плохо, это хорошо – даже без попытки добавить «на мой взгляд». Поклонники готовы убить друг друга.
Упорно, яро отстаивая свои интересы, мы дойдём до того, что одни книжки будем сжигать, а другие вешать в рамки.
– Сложные отношения с поклонниками?
– Я зол на определённую часть публики. Они пишут мне, в министерства, концертные организации. Пишут: «Ты обезьяна, чего ты кривляешься? Тебя надо отправить в дурдом». Бьют окна. Их поведение для меня загадка. Я стараюсь не замечать людскую нелюбовь. Сколько себя помню, меня сопровождает атмосфера любви и ненависти.
А я хочу, чтобы меня любили все. Я искренне радуюсь, когда после концерта подходят и говорят: «Я раньше вас терпеть не мог, а вот услышал…». Когда меня хвалят, я лучше работаю. Когда выхожу на сцену, я отдаю всё. И за это хочу всеобщей любви. Я вправе на неё рассчитывать.
Леонтьев – звезда. Но соответствие звёздному статусу начинается в нём и заканчивается роскошной шубой. Да и та, видимо, ненадолго, поклонницы пытаются её разорвать на сувениры, как предыдущую. Он мягкий, скромный человек. Обязателен. Дисциплинирован. Не вяжутся с его положением и постоянные сомнения.
– Я сам порой не нахожу слов, которыми мог бы выразить своё состояние. Такое ощущение, будто я вижу желанное, но толстый слой целлофана мешает рассмотреть контуры того, к чему я прорываюсь. Мне кажется, что я потерял или не использовал возможность придумывать совершенно необыкновенные миры, сюжеты. В шестнадцать лет и позже я пробовал писать фантастику, в которой хотел воплотить свою мечту о светлом будущем. Она и сегодня может показаться большинству людей несерьёзным, инфантильным бредом. А тем не менее весь ход исторических событий и всё прожитое человечеством – для чего оно? Для чего всё это делается? Наверное, во имя завтрашнего дня. Я говорю – светлого будущего. В принципе всё делается для человека. И каждое следующее поколение будет строить своё удовольствие на наших костях. А последующее на их… Об этом я хотел бы написать…
– А вас не смущает громкость фраз «во имя человека», «светлое будущее»?.. Десятки лет мы жили под этими лозунгами, а в результате…
– Смущает, откровенно говоря. Но смущают не мои слова и убеждения, а отношение людей к этим громким фразам. Нет моей вины в том, что они десятилетиями дискредитировались злом под флагом добра и справедливости, что от долгого употребления они утратили свой первоначальный смысл. Я внутренне глубоко убеждён, что всё делается во имя этого самого понятия, которое у нас привыкли обозначать словосочетанием «светлое будущее». Кто не мечтает о нём, тем хуже тому.
Поэтому мне близки книги Стругацких, которые и фантастикой не назовёшь. Потому что пишут они о сегодняшнем дне для будущего. Остроумные авторы, преисполненные милосердия. Из зарубежных авторов больше всего люблю Лема. И не только фантастические произведения, но и серьёзные исследования, такие, например, как «Сумма технологии». Люблю Кларка, Азимова. Первые имена, которые пришли на память, а значит, особенно любимые.
– Как вы относитесь к вопросам, не касающимся творчества? Например, есть ли у вас семья?
– У меня только мать. Была жена. Но это довольно грустная история. Давай, проехали. Сейчас я вспоминаю статью «Выйти замуж за Валерия Леонтьева». Там автор красноречиво резюмировал: «Когда-нибудь девочки, ставшие бабушками, смеясь, будут вспоминать, что сходили с ума по Валерию Леонтьеву. Певцу, о котором теперь и слыхом никто не слыхивал». Знаешь, я приложу все усилия к тому, чтобы внуки девочек, которые рвались за меня замуж, знали мою фамилию.
– Говорят, успех – путь к одиночеству. Вы одинокий человек?
– Бывают в жизни моменты, когда я готов под этим подписаться. Казалось, были овации, цветы, хорошая пресса, десятки предложений. А ты чувствуешь, что сделал не то, что хотел, и тебе некому об этом сказать. Ты один. Хотя назвать себя одиноким не могу. У меня есть очень верные и преданные друзья. Но тем не менее есть такие сокровенные моменты, когда даже самым близким людям я не могу открыться.
А вообще я не люблю жадного интереса к тому, что не касается работы. Не люблю, когда люди орут, дёргаются. Ненавижу передачу «Музыкальный ринг», хотя в ней и участвовал (меня оправдывает то, что случайно). Я сомневаюсь в правомерности этой передачи. И если такой принцип – толпа зрителей против одного актёра – допустим, то прежде всего нужна высокая зрительская культура. Перестройка, гласность – это прекрасно. Но ведь воспитание никто не отменял. Не люблю равнодушного любопытства к чужой беде. Не люблю склок, интриг, скандалов – этих спутников звёздности. Не люблю, когда «понт дороже денег» - это особенно распространено в эстрадном мире. Убивает, когда уходят с фильмов Тарковского и говорят: «какая муть». Или гогочут, когда надо плакать.
Вообще я не люблю того, что во все времена не положено было любить.



Жил-был – я.
(Стоит ли об этом?)
Шторм бил в мол.
(Молод был и мил…)
В порт плыл флот.
(С выигрышным билетом
жил- был я.)
Помнится, что жил.

Зной, дождь, гром.
(Мокрые бульвары…)
Ночь. Свет глаз.
(Локон у плеча…)
Шли всю ночь.
(Листья обрывали…)
«Мы», «ты», «я»
нежно лепеча.

Знал соль слёз
(Пустоту постели…)
Ночь без сна
(Сердце без тепла) –
гас, как газ,
город опустелый.
(Взгляд без глаз,
окна без стекла).

Где ж тот снег?
(Как скользили лыжи!)
Где ж тот пляж?
(С золотым песком!)
Где тот лес?
(С шёпотом – «поближе».)
Где тот дождь?
(«Вместе, босиком!»)

Встань. Сбрось сон.
(Не смотри, не надо…)
Сон не жизнь.
(Снилось и забыл).
Сон как мох
в древних колоннадах.
(Жил-был я…)
Вспомнилось, что жил.




Глухими тропами, среди густой травы,
Уйду бродить я голубыми вечерами;
Коснётся ветер непокрытой головы,
И свежесть чувствовать я буду под ногами.

Мне бесконечная любовь наполнит грудь.
Но буду я молчать и все слова забуду.
Я, как цыган, уйду – всё дальше, дальше
в путь!
И словно с женщиной, с Природой
счастлив буду.




Самое горькое на свете состояние –
одиночество.
Самое длинное на земле расстояние –
то, которое одолеть не хочется.
Самые злые на свете слова:
«Я тебя не люблю».
Самое страшное, если ложь права,
а надежда равна нулю.
И всё-таки я хочу самого страшного
и самого неистового хочу.
Пусть мне будут беда вчерашняя
и счастье завтрашнее по плечу…




Луна-проводник
Зовёт: «Загляни ко мне».
Дом у дороги.


Мне показалось:
Твоё лицо прекрасно,
Как луны восход.


Мир быстротечен.
Дым от свечи уходит
В дыру на крыше.


Скрип калитки? Нет,
Это ветер метёт к ней
Жёлтую листву.


Верь в лучшие дни!
Деревце сливы верит:
Весной зацветёт.


Чернеют тучи,
Вот-вот прольются дождём,
Только Фудзи бел.


Ты свечу зажёг.
Словно молнии проблеск
В ладонях возник.


Спать бы у реки
Среди пьянящих цветов
Дикой гвоздики.


Пустое гнездо.
Так и покинутый дом –
Выехал сосед.


Оглянись: уже
И меня почти настиг
Осенний сумрак.


Что же цветёт там,
За оградой, - не знаю,
Но запах… Нет слов.


Жди лучших дней, но
Знай: в чистой душе слива
Цветёт и зимой.


2011-09-08
ПЕПЕЛ И ЗВЁЗДЫ ДЖОРДАНО

Этой премьеры ждали давно. И как только в Москве появились афиши, сообщающие, что в Государственном центральном концертном зале будут давать двухактную оперу Л. Квинт «Джордано», в заглавной роли - Валерий Леонтьев, у касс ГЦКЗ заклубились очереди. Но как же так, недоумевали многие: эстрадный певец – и вдруг не зонг, не рок, а просто опера?

Два года назад и ещё раньше
С первых профессиональных шагов Леонтьева окружала атмосфера обожания и неприязни, у него всегда было много страстных поклонников и категоричных оппонентов и мало «золотой середины». В 1982 году, когда на этой самой сцене он должен был выступать на вечере Союза композиторов, ортодоксы из комиссии, принимавшей программу, наложили «вето» на его участие, сочтя еретической внешность певца – длинноволосый, без галстука… «Вето» на номер перешло в неофициальный запрет. Немало порогов обили Д.Тухманов и Р. Паулс, чтобы защитить артиста. И защитили. В 1984 году Леонтьеву было отдано целое отделение в авторском вечере Паулса «Святая к музыке любовь», проходившем там же, в ГЦКЗ.
С тех пор концертный зал «Россия», как его называют москвичи, стал для певца родным домом. И где же ещё, как не здесь, могла состояться премьера его первой в жизни оперы, написанной, кстати, специально для него.
– Об опере он мечтал давно, - рассказывает композитор Лора Квинт, чьё сотрудничество с певцом длится уже восемь лет. – Кого же, думала я, он мог бы сыграть? Хотелось бы, чтобы это была личность прогрессивная, мыслящая, но и романтическая. И однажды, в середине 1986 года, меня осенило: Джордано Бруно! Вот тот трагический и одновременно романтический герой, судьба которого созвучна нашему времени.
«Джордано» построен по канонам классического жанра. Всё здесь, начиная от увертюры и кончая финалом, развязкой, написано в традициях русской оперы. Ещё во время учёбы в Ленинградской консерватории мой учитель профессор В. Успенский, засл. деятель искусств РСФСР, лауреат Государственной премии, старался привить нам любовь к разнообразию музыкальных жанров, не стеснял в выборе средств музыкальной выразительности. Мы работали и учились на самых неожиданных сочетаниях стилей и направлений. Поэтому мне не хотелось бы называть «Джордано» рок-оперой в узком смысле этого слова. В конце концов, дело не в инструментовке, она может быть сделана и для симфонического оркестра, и для электромузыкальных инструментов. Дело, как мне кажется, в том, какие проблемы поднимают авторы, что они вкладывают в создаваемое ими произведение. Я думаю, «Джордано» - современная опера.
Обращаясь к поэту Владимиру Кострову с предложением написать либретто «Джордано», композитор и не предполагала, что эта просьба так взволнует её соавтора по песням. Оказывается, что фигура Бруно интересовала Кострова ещё с юности и когда-то он для себя переводил стихи великого итальянца. Кстати, одно из них – «Об ослах» - звучит в опере.
– Религия всегда была основана на слепой вере, - говорит либреттист. – Но всегда была и другая вера, основанная на разуме. И Джордано был одним из носителей идеи разума. Он мог бы приспособиться, получить в жизни всё для безбедного существования. Но отверг соблазны ради поиска истины. Он не против моральных постулатов христианства – он противник инквизиции, которая подавляла свободомыслие. В этой борьбе он гибнет, но не поступается совестью.
Создавая оперу, мы рассчитывали, что зрители поймут наш замысел: связать идейно-смысловой аркой мрачные страницы эпохи Возрождения с трагическими событиями нашей современности.

Предпочтя идею – жизни
…В зале гаснет свет, и в полной темноте раздаются тревожащие, настораживающие звуки: кажется, будто это вой ветра, переходящий в крик или стон одинокого зверя.
Резко наступает тишина, освещается сцена, и видишь, что вся она покрыта серым «пеплом». Несколько секунд Шут (одна из ролей Леонтьева) и публика в полном безмолвии – лишь позвякивают бубенцы на колпаке персонажа – разглядывают друг друга. И, словно убедившись, что этим зрителям можно довериться, Шут начинает свою повесть.
По ходу оперы он будет комментировать происходящее, иронизировать над парадоксами эпохи Возрождения – эпохи, оставившей в наследство память о взлётах человеческого духа и чёрных злодеяниях инквизиции. Парадоксы эти предстанут перед нами на примере гениального учёного-еретика Джордано Бруно, чья свободная мысль представляла опасность для «сильных мира сего». Ведь мысль всё подвергает сомнению. Ну а в XVI веке в Италии «сильными мира» были, как известно, прежде всего церковники, насаждавшие фанатичную веру. Борьба разума и догмы, света и тени, чести и бесчестья проходит через весь спектакль.
Понятно, что Джордано Бруно, незаурядную, талантливую личность, пробовали приручить, сделать своим. Вот, например, сцена в монастыре. Его Настоятель (артист Владимир Панкратов), демагог и лицемер, пытается купить душу, совесть учёного, склонить его к фарисейству. Но Джордано отказывается вступить в компромисс с тюремщиками разума. С точки зрения постановки, сцена может показаться слишком окарикатуренной в обрисовке «прелестей» монастырской жизни. Хотя, с другой стороны, она решена в стилистике средневековой сатиры, высмеивающей ханжество святош.
Ещё одно испытание, которому подвергается герой, - это соблазн богатством. Состоятельный граф Мочениго (артист Павел Смеян) приглашает к себе учёного, чтобы выведать у него тайну «магической силы знанья». Но Джордано, вернувшись на родину после шестнадцати лет скитаний по Европе в том же самом одеянии, в котором уходил в изгнание, простодушно отвергает выгодное предложение, ибо никогда не верил в чёрную магию. Тогда граф «бросает» ещё один козырь – очаровательную Блудницу (Лариса Долина), к тому же похожую на возлюбленную Джордано. Но в том-то и дело, что только похожую. Джордано верен настоящей любви так же, как он верен своим идеям и убеждениям.
Надо сказать, что в опере это не единственная сцена искушения главного героя грехом плоти. Ещё в первом действии его возлюбленная Моргана (её играет та же Л. Долина) пытается с помощью приворотного зелья увести Джордано в мир галлюцинаций, - надо полагать, чтобы навеки приковать его к себе. В «альбигойской мессе», поставленной весьма колоритно (нельзя не отдать должное режиссёрам В. Дружинину и А. Жеромскому, балетмейстерам Д. Авдышу и Ю. Замятнину), разворачивается самая настоящая вакханалия, главными действующими лицами которой становятся Джордано и Моргана, превратившиеся в Сатану и Ведьму. Понятно, что введение «дьявольского» фрагмента давало автору музыки прекрасную возможность дополнить произведение элементами модных современных направлений, и прежде всего хард-рока. Понятно, что эта сцена весьма зрелищна и выигрышна для спектакля, и всё-таки не покидало ощущение её явной дивертисментности в отличие от той, что мы видели в доме графа.
Итак, развиваясь по нарастающей, конфликт доходит до трагического исхода. Приговор жестокого суда по делу еретика Джордано Бруно известен всем.
Но, пожалуй, основные мысли героя прочитывались бы яснее, если бы при воплощении драматургии не выпал заложенный в либретто монолог Ученика Джордано, отрёкшегося на суде от своего Учителя. Однако, видимо, в связи с тем, что роль эту исполнял не певец, а мим А. Жеромский, в сцене допроса сделали купюру. В результате пострадал сюжет.
Наверное, корректировать драматургическую сторону произведения уже поздно. Что же касается просчётов постановочных, хореографических: неровности режиссёрской работы, тавтологии некоторых приёмов, несинхронности артистов кордебалета, - они, возможно, устранятся в процессе обкатки спектакля (а он будет идти в разных городах и вернётся в Москву в январе).
Но вот что удивительно: критические мысли приходят в голову только при спокойном анализе, когда, выйдя из зала, начинаешь обдумывать услышанное и увиденное. В зале же тебя захватывает атмосфера, созданная сценографическим решением, экспрессивной игрой актёров и, конечно, музыкой.
Опера вобрала в себя множество стилей: от музыки академического плана до компьютерной, от уличной песни в стиле «дель арте» до джаз- и хард-рока. Причём классика и эстрада не враждуют в «Джордано», а прекрасно уживаются.
Придерживаясь классических оперных форм (есть в произведении и интродукции, и арии, и ансамбли, и хоры, и элементы лейтмотивной системы), композитор при этом смело раздвигает традиционные рамки жанра. Обратимся к началу второго действия. После вводящего в тему симфонического пролога следую частушки Шута, стилизованные под творчество средневековых бардов, затем исполняемый под клавесин речитатив и «роковая» ария графа Мочениго… Всего несколько минут действа – так сказать, сколок оперы, но уже по нему виден неординарный подход. Автор музыки умело владеет крупной формой: при кажущейся свободе отдельных фрагментов чётко сохраняется логика структуры в целом.
Привлекает и смелость эстрадных исполнителей, выступивших проповедниками оперного искусства. Казалось бы, каждый из них занимается здесь делом привычным, радиомикрофон, который они держат в руках, подтверждает это. Но, согласитесь, огромная разница между исполнением даже одной и той же песни в концерте и в опере – цельном музыкальном произведении со своей эстетикой, где от артиста требуется прожить жизнь персонажа в развитии. И хотя из профессиональных оперных актёров в «Джордано» занят лишь В.Панкратов (бас), в спектакле звучат ансамбли (к примеру, квартет «Ночь. Ночь. Ночь»), вполне достойные академического театра.
Поют здесь под инструментальную фонограмму. К сожалению, не всегда можно было расслышать текст. Закрадывалась мысль: не лучше ли было бы записать на фонограмму и голоса, добившись идеального звучания? Ответ приходил сам собой: это наверняка лишило бы зрителей эмоций сиюминутного исполнения.
Для каждой сцены, для всех основных персонажей были созданы точные костюмы, стилизованные в духе эпохи, приметы которой передают и декорации тёмных, мрачных тонов (художники – Г. Соловьёва и С. Пастух). Скупое на первый взгляд решение декораций на самом деле объёмно, насыщено мыслью. К тому же они универсальны, легко трансформируются в зависимости от сюжетных коллизий.
Вот только что это были «стены» в замке графа. А в следующий момент они уже разделены – на комнату в том же графском доме, келью Настоятеля монастыря, кабинет Великого инквизитора (актёр Михаил Полищук) и спальню Морганы. Создавая иллюзию нескольких мест действия, декорации помогаю зрителям воспринимать как единое целое всё происходящее в ночь перед арестом Джордано.
И вот в «позорном» одеянии санбенито Джордано, выбравший между идеей и жизнью – идею, восходит на костёр. И оставляет в истории своё имя бессмертным.
…В течение десяти минут аплодировала публика после премьеры авторам и исполнителям оперы и, конечно, прежде всего Валерию Леонтьеву. Утопающий в цветах, стоял он на авансцене, возможно, сам до конца не осознавая того потрясения, которое произвёл в зале. А потрясения этого ждали все его многочисленные поклонники. Загодя заказали они венец из лавровых листьев «под золото» и увенчали им после спектакля своего кумира.

Поиск в новом направлении
Не секрет, что классическая опера активно сдавала в последние годы свои позиции, круг любителей этого вида искусства всё сужался и сужался. Как сделать её более демократичной, доступной широкой публике, - об этом задумались создатели «Джордано». И решили отправиться в свободный музыкальный поиск. И поиск их нельзя не приветствовать.
И для занятых в опере эстрадных исполнителей она стала новой точкой отсчёта в творчестве. Во всяком случае, для Валерия Леонтьева это шаг не в сторону, а вперёд. Он приятно удивил своих поклонников и обескуражил оппонентов, считающих его артистом, умеющим лишь «кривляться» на сцене. Певец, представший здесь в ином драматическом качестве, «сжигает» миф о том, что он талант одномерный. Да и Лариса Долина, сыгравшая в спектакле три разные роли, раскрылась в неизвестных ранее амплуа – драматической актрисы и танцовщицы.
Пусть кто-то считает, что «Джордано» - не опера. Что ж, давайте отнесём это произведение к музыке «третьего направления», о которой сейчас активно спорят. Хотя вот что странно: в разное время жанр менял свои особенности, но для него никогда не придумывали других названий, приставочных слов. Так почему же в конце ХХ века оперное сочинение, которое вбирает в себя музыкальные течения сегодняшнего дня, но сохраняет при этом традиции, должно называться рок-оперой или как-то ещё, если там всего лишь как элементы присутствуют рок и джаз?
Пусть кто-то находит «Джордано» вторичным по отношению к «Иисусу Христу – суперзвезде» или «Кошкам» Э. Уэббера. Что ж, даже если наша новая опера лишь развивает найденное, то в советском музыкальном искусстве такого явления ещё не было.
И если произведение талантливо, ему стоит аплодировать!

P. S. Хочется надеяться, что фирма «Мелодия» проявит оперативность и выпустит альбом с записью этой оперы.



Запомнился номер твой чётко,
Мгновенно, почти буквально.
Сердце кипит, волнуется,
Чую – влюбилась фатально я

В тебя, ты странный, скуластый,
И веришь в себя безумно.
Ты – волк, я – волк, закапали
Кровью, слезами друг в друга мы.

О, если бы ты был настоящим,
Стала бы тебе подругой,
Шептала бы нежно ночами:
«Юго, мой Юго, Юго…»

А так – всё больше по миру шатаюсь,
Захлёбываясь своим секретом,
Бросаюсь навстречу, других бросаю
И слушаю песню ветра.

Потом мы лежали плечо в плечо,
Потом мы летали рука в руке,
Потом засыпали наперегонки
И снова летали, и падали в сны.

Так странно, что я не ревную тебя,
Меня изумляет, что кто-то был до.
Лесами бежали, маялись врозь
Мы звери, мы звери влюблённые.

О, если бы ты был настоящим,
Стала бы тебе подругой,
Шептала бы нежно ночами:
«Юго-Юго-Юго Юго-Юго-Юго…»

Запомнился номер твой чётко,
Мгновенно, почти буквально.
Сердце кипит, волнуется,
Чую – влюбилась фатально я.



Имя твоё – птица в руке,
Имя твоё – льдинка на языке.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.

Камень, кинутый тихо в пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В лёгком щёлканье ночных копыт
Громкое имя твоё гремит.

Имя твоё, - ах, нельзя! –
Имя твоё – поцелуй в глаза.




На снегу лежат следы,
Словно плеши, словно плеши.
Поперёк следов – столбы,
На которых свет повешен,
Он растерзан и раскис,
Полосатый, как тельняшка,
Свет беспомощно обвис
На троллейбусных растяжках.

Я, как будто малый гном,
Еле видный мальчик-с-пальчик,
По дороге в гастроном
Лишь неясно обозначен.
И, не нужен, прохожу,
Словно тень я, словно тень я,
В зеркало окон гляжу,
Не имея отраженья.

Где забытый светофор
Встрепенётся ритмом reggay,
Как стрельнут в меня в упор
Злые мысли о побеге,
И сожмёт виски в тиски
Боль до умопомраченья,
Я завою от тоски
Без сомненья и стесненья.

А когда отступит страх
На секунду, миг короткий,
Я как взмою на крылах
Над бульваром и высоткой.
И, над Яузой летя,
Звонко свистнув что есть мочи,
Пронесусь дугой шутя
В чёрной ночи между прочим.

В эту ночь, ночь, ночь,
В эту ночь, ночь, ночь,
В эту ночь, ночь, ночь,
В эту ночь, ночь, ночь.


2011-08-31
МОЙ, МОЯ, МОИ… (фрагмент из книги А. Юрикова "Валерий Леонтьев.Биография")

Мой дом… Это место, где, если тебе очень плохо, можно плюхнуться на любимую лежанку, отвернуться мордой к стенке и находиться в этом положении, пока не придёшь в себя. В гостинице подобного не получается.
В этом доме хранятся мои первые записи – те, что удалось не растерять. Хранятся мои видеосъёмки – те, что удалось добыть или сделать копии. И самое главное для меня – хотя, может быть, это звучит сентиментально и неэффектно – книги. Детские книги. Я по жизни растерял массу личных вещей: одежду, фотографии, но как-то пронёс сквозь все перипетии любимые книги. Те, что читал в нежном возрасте и которые формировали у меня представление о том, каким должен быть человек, как он должен жить и какими должны быть взаимоотношения между людьми. Я не часто беру их в руки, потому что боюсь разрушить своё устоявшееся представление о них и своё представление о себе – в двенадцати- или шестнадцатилетнем возрасте.
Вещи в моём доме… Аудио- и видеотехники приличной до сих пор в доме нет. Есть большой телевизор «Сони», а вот звуковой аппаратурой всё было некогда заняться. Та, что есть, функционирует, и это для меня главное.
То же самое могу сказать и в отношении автомобиля. Бывает, что на гастролях тебя прямо у трапа самолёта встречают устроители с цветами и начинают извиняться: «Ой, вы знаете, у нас в городе единственная «Чайка», но она сейчас занята…». Я спрашиваю: «А что за машину вы приготовили? У неё есть колёса?». – «Какие колёса?». – «Машина-то едет, колёса крутятся?». – «Да, конечно». – «Ну, тогда поехали!».
В своих потребностях я лишён амбиций. Я понимаю, что при вручении премии «Овация» к залу «Россия» лучше подъезжать на лимузине. Для того чтобы поддерживать имидж звёздного клана, не столько собственный, а скорее общий, чтобы не разрушать прекрасную сказку для публики. Но при этом я не теряю надежды, что когда-нибудь на подобную церемонию я приеду на старом-старом «Запорожце» - это будет и своеобразным протестом и демонстрацией моего чувства юмора. Думаю, это запомнится.
Что касается собственного автомобиля – я приобрёл его только в 90-м году. Водить я научился задолго до этого, на гастролях. Начальные «кренделя» выписывал на заброшенном аэродроме. Первой моей машиной была «Волга» цвета «белые ночи», и с ней постоянно что-то случалось: то пьяный водитель ковшом экскаватора снёс её багажник, то зимой она отказывалась заводиться без разогрева, то лампочки перегорали, то тормоза отказывали.
А потом у меня появился «Форд-сиерра», самый маленький из существующих. Называл я его «фордок». От «Форда» я тоже избавился и сейчас езжу на двухдверном «Линкольне» цвета «полуночный опал». Не слишком дорогая машина, полуспортивная, очень элегантная, мне нравится.
Моя одежда… У меня были такие трикотажные шаровары – типа тренировочных, - в которых я очень любил появляться на репетициях. Долго они мне служили, очень удобные штаны. Хотя уже в нескольких местах были прожжены сигаретой, заштопаны… Я бы, может быть, их по сей день носил, если бы однажды наша клавишница Оля мне не сказала: «Слушай, когда ты снимешь эти позорные портки? Нам уже стыдно, на тебя же люди смотрят – на вокзалах, в самолётах. Если сам их не выбросишь, то я их заберу и сожгу». Это к вопросу о том, важна ли для меня одежда. Дома мне вообще, кроме мягких тапочек и халата, ничего не нужно. Но я понимаю, что ранг звезды обязывает выглядеть в некоторых ситуациях соответственно. В моём гардеробе есть дорогие элегантные вещи, которые мне идут.
Если говорить о дизайнерах одежды, то Валентино – не моё, слишком консервативен. Кристиан Диор – тоже, пожалуй. Джанфранко Ферре – уже ближе, но у него, как правило, вещи сделаны на очень высоких людей, под два метра ростом. Эстетически это мне подходит, а практически – увы. Зато когда надеваю любую вещь Жана-Поля Готье, чувствую – это моё! Поэтому у меня есть кое-какие вещи Готье. Есть и вещи Джанни Версаче – для выходов в свет. В последнее время покойный Версаче стал любимцем людей с большими деньгами, что называется, пошёл у нас в разнос. На самом деле его вещи далеко не всем идут. Они хороши для людей с неординарной фактурой. Тот, кто носит его вещи, должен сам обладать внешней броскостью, нестандартностью, изюминкой. И тогда человек и вещь Версаче склеиваются, становятся родными.
А ещё есть совершенно потрясающая английская художница Дирк Брикингем. Когда надеваю её вещь - чувствую себя комфортно. Это – моё. Она знает, что такое сцена – одевала многих артистов, музыкантов рок-групп. Эскападный стиль, экзотический. Я иногда работаю в её вещах, выступаю… А иногда надеваю, если где-то надо «себя показать».
Что касается парфюмерии – у меня существует целая коллекция. Но основных направлений – два. Одно – так называемые «экологические» запахи, отличающиеся необычайной свежестью и чистотой. А второе направление – запахи тропиков, слегка гнилостный аромат перезревших плодов, источающих не сладость, а горечь. Вот такие два полюса. Не люблю запахи цветочные, не люблю терпко-удушающие.
Мои увлечения… Со второй половины 80-х годов это прежде всего видео. Именно тогда у меня появился видеомагнитофон, который стал буквально окошком в другие миры. Я увидел красивых, ухоженных, уверенных в себе людей. Ярких актёров. Я вдруг оказался в круге тем, о которых раньше не задумывался. Я был поражён разнообразием выразительных средств, ошеломлён фантастической техникой съёмок, изобилием технических эффектов. Для меня открылась даже не страна, а огромная планета, другой мир. И я стал смотреть всё подряд: от мордобоя до сложных психологических драм. И до сих пор этим занимаюсь.
Причём я теперь зритель многоопытный, в первые пятнадцать минут понимаю, чем дело кончится. Но всё равно смотрю до конца! Мне нравится представлять себе ход съёмочного процесса. Я наблюдаю, что в кадре, – и параллельно стараюсь представить, что происходит вокруг. То, чего не видит и не должен видеть зритель. Как едет кран, что делают осветители, как работают гримёры. Пытаюсь представить себе состояние каждого актёра. По-прежнему люблю кинофантастику – то, чего в нашем кино практически не было. Жадно смотрю фильмы о контактах с внеземными цивилизациями - типа «Людей в чёрном» Зонненфельда или «Контакта» Земекиса с великолепной Джоди Фостер. Я совершенно убеждён, что мы не одиноки во Вселенной. Какой будет встреча с внеземными цивилизациями? Очень интересно представлять это через призму воображения других людей.
Меня привлекает весьма спорная и скандальная эстетика фильмов Тарантино. Великолепен полный юмора и отчаяния «Пятый элемент» Люка Бессона.
Если дома я смотрю «видео», то в дороге читаю книги. Процесс дорожного чтения своеобразен. Пруст тяжеловато идёт в аэропорту. Зато детективы и «фэнтези» - наоборот. Люблю фантастику с детских лет, с годами моя привязанность не меняется. Давно моими любимыми авторами стали братья Стругацкие, создавшие своё эстетическое поле. С удовольствием читал Ефремова, Жюля Верна, Купера, Майн Рида. Я поверил и верю до сих пор в то, что мир будет лучше, рискуя этим рассмешить многих.
Перспективы цивилизации, мне кажется, тесно связаны с глубинным познанием самого человека. А уж отсюда идут пути во внешние среды: в космос, в подводный мир, который я когда-то мечтал исследовать. Мы просто будем вынуждены выходить в космос, жить под водой. Будем надеяться, что человечество себя не погубит, не задушит, не отравит.
Кино, книги, музыка… Да, пожалуй, музыку я бы поставил на третье место. Я не могу назвать себя её фанатиком. Я обычно слушаю музыку с эгоистической целью: схватить новую интонацию, современное настроение, ощутить эмоциональную атмосферу. В моей внутренней копилке это останется и всплывёт именно в нужный момент. И я стану богаче как артист и как музыкант.
Музыка сильнее всего действует на меня, когда она является элементом чего-то грандиозного, захватывающего. Мне нравятся яркие, эффектные шоу Мадонны, Принца, Майкла Джексона, Тины Тёрнер. Вообще я снимаю шапку перед людьми, которые за что ни возьмутся - всё у них получается. Причём блистательно! Я таких людей называю «бриллиантовыми». Они напоминают свечу, подожжённую с двух концов – сгорают, но как! Надо признаться, что это область моих интересов – за пределами возможного.
Мои отношения с людьми… Я человек неконфликтный. Если меня общение с кем-нибудь не устраивает, я просто стараюсь его прекратить, без скандалов, без пафоса. Многие люди предпочитают шествовать по жизни так, чтобы кругом сыпалось битое стекло. Я этого не люблю.
С моими именитыми коллегами у меня, как мне кажется, хорошие и спокойные отношения. Я уважаю чужую славу, с пониманием отношусь к попыткам самоутверждения, если только это не оборачивается подлостью. Ни одному журналисту не скажу: вот этот исполнитель плох, он мне не нравится… Сказать об этом могу только ему или ей, когда наш разговор никто не слышит.
С кем-то общаешься реже, только на концертах или во время съёмок, а с кем-то чаще, с ними мне приятно посидеть дома, вкусно покушать.
В рестораны ходить не люблю, мне больше нравится домашняя атмосфера, своего дома или чужого, но только не общепита.
Дружить с людьми своей профессии очень непросто. Сама профессия артиста по своей сути эгоистична. А дружба требует отдачи всего себя на благо другого. Между двумя артистами этот процесс протекает сложно, если вообще протекает.
Возникают моменты, когда кто-то из коллег легко мог сделать мне плохое, поставить в сложное положение. А они мне в трудно ситуации помогали! Иногда я оказываю моральную, порой и финансовую поддержку коллегам. Я всегда одалживал деньги, и мне, я уверен, дали бы. Хотя и не просил никогда.
А вот с «нужными» людьми просто беда. Никогда не умел определить «нужного» человека, окучить его, осыпать любезностями, постелить ему лежаночку из лести и таким образом вырвать из него то необходимое, что именно от него зависит. Как во времена социализма не мог ходить по кабинетам кланяться и просить – так и сейчас не научился. Может быть, я усложняю, но между людьми должна проскочить какая-то искра, возникнуть общность мироощущения и мировосприятия. Если же я человека должен просто «окучивать», а искра между нами не пробегает – становится противно. Хотя есть ряд людей, с которыми я на деловой основе, без чаепитий и прочих «питий», решаю различные вопросы.
Бывает, мне говорят: «Нужно пойти в ресторан, накачать как следует «нужного» человека, потом в баню его отвезти, там попариться…». Я обычно отвечаю «нет», поскольку всё делается ради какой-нибудь конкретной услуги.
Вообще что касается бани – в ней надо «отвязываться» с милыми сердцу людьми. Любим мы с одной артисткой попариться, заодно и поговорить обо всём на свете. Подобное возможно, когда между вами есть связующая нить, даже не нить, а полотно, в которое вы оба вплетены.
А с нужными людьми – пока не получается. Но, может быть, ещё научусь.
Мои друзья… Вот если у меня есть стыдное-стыдное что-то, о чём и думать неловко, а я могу это человеку рассказать – значит, это друг. Таких людей, конечно же, немного. Они не относятся к числу знаменитостей, даже ни к нашему цеху, ни к нашей профессии не принадлежат. И у меня дружеские отношения с теми, с кем я давно работаю.
Музыкантов, артистов балета я считаю своими коллегами. Мне интересно их мнение по поводу новой песни, нового костюма, перемены имиджа. Знаю, что если задам вопрос, получу дельный и заинтересованный ответ.
Мои привычки… Я пил много, с удовольствием. Но в 1985 году решил, что моя бочка кончилась. Тогда это стало мешать работе, возникла дилемма: петь или пить. Пришлось сделать выбор. Наркотики… Я пробовал курить какую-то травку, но она не произвела впечатления. Мимо…
Чтобы отвлечься, расслабиться – мне нужно, чтобы никого не было рядом. Чтобы я несколько дней делал то, что мне вздумается: поел, полежал, посмотрел видео. И чтобы телефон молчал, а уж лучше – чтобы его не было совсем.
Летом меня тянет к водным пространствам. Люблю море!
Мои любимые точки на географической карте… Сначала – о родных российских местах. Все наши города более или менее одинаковы из окна гостиницы. Дома как дома – по обе стороны улицы. И планировка примерно одинакова. И панели бетонные одинаковой серости. Поэтому я различаю города по некоей ауре. Это аура – совокупность мыслей, эмоций, настроений людей, населяющих город в настоящем и обитавших в нём в дни минувшие. Я это чувствую сразу, и мне становится или хорошо в городе, или сразу же неуютно.
Я больше всего люблю провинциальные маленькие городки. В них совершенно особый дух, особое настроение. Населяют их люди менее жестокие, менее алчные, в меньшей степени стремящиеся к успеху любой ценой. Я сам с тринадцати до семнадцати лет жил в маленьком чудесном волжском городе Юрьевец. Город спокойный, с неспешным течением жизни. Рядом был тихий городок Кинешма, а вниз по течению реки – Плёс. Волга в районе Юрьевца разливалась до горизонта.
Милая тёплая Ялта… Чудесный Симеиз рядом… Анапа, где у меня есть родня. Я часто там бываю, знаю замечательные тихие безлюдные места, дикие пляжи, где до сих пор не встретишь ни одного человека.
Некоторые города запоминаются по людям, по зрителям. Майкоп… Город с удивительно образованной и культурной публикой. Где ещё, например, услышишь, чтобы во время эстрадного концерта, когда певец берёт высокую ноту или демонстрирует какой-то удачный вокальный пассаж – в зале раздавались аплодисменты. Так вот во время моих выступлений в Майкопе это происходит регулярно.
Я очень люблю северные города: Воркуту, Сыктывкар, Инту, Ухту, Печору - все они в моей памяти, точнее не они, а лица тех, с кем у меня ассоциируются эти названия. Вообще на Севере люди лучше потому, что им труднее живётся. Они более открыты и сердечны, в любой момент готовы прийти на выручку друг другу.
Совершенно восхитителен Дальний Восток. Красивейший, богатейший – и варварски разграбленный, никому сейчас не нужный… А ведь там есть всё для того, чтобы он стал процветающим краем со счастливейшим населением: и сокровища недр, и природные богатства.
Санкт-Петербург – бывший Ленинград, с которым меня связывают долгие-долгие годы учёбы, работы на сцене концертного зала «Октябрьский». Собственный день рождения я всегда стараюсь встречать в этом городе, со своей любимой и благодарной публикой.
А вот недавно были в Сызрани… Маленький, бедненький Дом культуры. А как встречают артистов! Там салфеточку положили, там поставили простенький чайный сервиз, сюда принесли скромную вазочку и поставили в неё последние увядающие цветочки. Заходишь в этот дом и понимаешь: тебя тут любят, тебя тут ждут.
В Самаре был случай: я забегаю в гримёрку переодеться, а там ждут организаторы концерта и военные. Говорят: «Срочно закругляйте концерт, но без паники. Поступил звонок, что зал заминирован». Ну что тут поделаешь? Я закруглился, попрощался со зрителями, и они вышли из здания. А филармония окружена милицией, пожарными, ОМОНом, машинами «скорой помощи», телевидение подъехало. Слава богу, ничего не нашли. А вечером в гостинице одна женщина мне сказала: «Пусть бы даже эта чёртова бомба там и в самом деле лежала, мы бы всё равно пришли ваш замечательный концерт послушать!». Вот такие у меня зрители в Самаре.
Страны… Этому можно посвятить отдельную книгу. Скажу только о двух. Первой назову Монголию. Пропахшая бараньим жиром, наполовину феодальная, наполовину социалистическая в то время, когда я был там в 1985 году, эта страна населена милыми и сердечными людьми. Они готовы с себя снять последнее и отдать последний кусок, чтобы накормить и порадовать гостя.
А пейзажи! Я картинку привёз с собой: фиолетовое небо и ярко-жёлтые барханы. Пески, пески, пески… Всё это я не перепутаю ни с какими другими небесами и песками в мире.
Индия – особая строка в биографии ещё и потому, что мы брали в одну из трёх поездок туда съёмочную группу, которая отсняла неплохой фильм: «Валерий Леонтьев.Made in India». Он прошёл по телевидению несколько раз, и у зрителей прочно закрепилась ассоциация «Леонтьев – Индия». Находясь в этой стране, ощущаешь прочный духовный фундамент, формировавшийся тысячелетиями. Культура, нравственность – все эти понятия словно растворены там в воздухе. Там мне удалось встретить закат и восход в Гималаях. И мне стало ясно, почему художественные натуры со всего мира в разные времена стремились в Гималаи. Там я вдруг ощутил, что дела, казавшиеся неотложными в Москве, встречи, которые считал необходимыми, - всё это суета. Всё исчезло, остались только тишина, горные пики, освещённые солнцем, хрустальный чистейший воздух и ощущение родства с древними камнями Гималаев.



Знаю я, есть края – походи, поищи-ка, попробуй.
Там такая земля, там такая трава,
А лесов, как в местах тех, нигде, брат, в помине и нет.
Там в озёрах вода, будто божья роса,
Там искрятся алмазами звёзды и падают в горы.
Я б уехал туда, только где мне достать бы билет.

А билету цена – медный грош да простая копейка,
Но его не найти, но его не купить,
Билетёршу в окошке об этом проси, не проси.
Мне один пассажир говорил, будто ехал туда,
Но была кем-то сломана стрелка,
А другой рассказал о каком-то случайном такси.

Я давно разузнал много малых, и средних, и дальних маршрутов,
Только все не туда, хоть купе и СВ,
И всегда есть билеты на рейсы в различных портах.
Только в этих портах и на станциях нет
У меня никого почему-то.
Может быть, потому что все мои в тех прекрасных местах.

И теперь для меня нет ни сна, ни покоя, ни места:
Как доехать туда, как туда долететь,
И кто сможет теперь мне помочь или всё рассказать
О местах, что нет в карте
От Владивостока до Бреста,
Всё об этих краях, куда мне очень надо попасть.





Теперь толкуют о деньгах
В любых заброшенных снегах,
В портах, постелях, поездах,
Под всяким мелким зодиаком.
Тот век рассыпался, как мел,
Который словом жить умел,
Что начиналось с буквы «Л»,
Оканчиваясь мягким знаком.

О, жгучий взгляд из-под бровей!
Листанье сборника кровей!
Что было содержаньем дней,
То стало приложеньем вроде.
Вот новоявленный Моцарт,
Сродни менялам и купцам,
Забыв про двор, где ждут сердца,
К двору монетному подходит.

Всё на продажу понеслось,
И что продать, увы, нашлось:
В цене всё то, что удалось,
И спрос не сходит на интриги.
Явились всюду чудеса,
Рубли раздув, как паруса,
И рыцарские голоса
Смехоподобны, как вериги.

Моя надежда на того,
Кто, не присвоив ничего,
Своё святое естество
Сберёг в дворцах или в бараках,
Кто посреди обычных дел
За словом следовать посмел,
Что начиналось с буквы «Л»,
Заканчиваясь мягким знаком.



2011-08-27
УГОРЬ С ЗЕЛЕНЬЮ
от Валерия Леонтьева

На 400 г угря: 2 небольшие луковицы, 30 г сливочного масла, 20 г лимонного сока, 100 г сухого белого вина, 2 сырых яичных желтка, 40 г сливок, 1 ч. ложка картофельной муки, зелень (укроп, петрушка, шпинат, эстрагон, зелёный лук), приправы по вкусу.

Угря хорошо очищаем, удаляем кожу и разрезаем на четыре куска. Трём репчатый лук и тушим его в масле с зеленью, затем добавляем половину имеющегося у нас лимонного сока. В эту же посуду выкладываем куски подготовленной рыбы, приправляем солью, перцем, тмином, лавровым листом, вливаем белое вино и тушим под крышкой 20 минут на несильном огне. Затем угря вынимаем и выкладываем на блюдо.
Желтки, сливки, картофельную муку, лимонный сок хорошо перемешиваем, взбиваем венчиком и доводим до кипения, но не кипятим. Полученным соусом поливаем угря на блюде, украшаем его дольками лимона и посыпаем порубленной зеленью. Подаём угря в холодном виде.




Я озреваю стол – и вижу разных блюд
Цветник, поставленный узором.
Багряна ветчина, зелёны щи с желтком,
Румяно-жёлт пирог, сыр белый, раки красны,
Что смоль, янтарь – икра, и с голубым пером
Там щука пёстрая – прекрасны!



Решайтесь на cоздание сайта!

Контакты: