Валерий Леонтьев
 
 

Пресса

2011-08-20
ПРИНЦ ИЗ ВОЛШЕБНОГО ЯЩИКА

Прочитаем письмо из нашей почты:
«Сегодня у меня поднялась температура. После того, как вы напечатали фото Валерия, я буквально места себе не нахожу. Моя подруга уверяет меня, что он думает одно, говорит другое, поёт третье… Но я ей не верю. Не верю никому, кроме него. Он самый прекрасный человек на свете. И я знаю, что я создана для него, в нём моя жизнь, судьба, печаль и радость. Я уже в прошлом году болела из-за него, перестала есть, спать, потому что думала каждую минуту только о нём. Поймите, я просто умираю без него, никто и ничто мне не мило, вокруг пустота. Любовь к нему заполнила всё сердце и скоро будет выходить из берегов (Наташа К., Свердловская область)».
Как отвечать на такое письмо?
Девушка восемнадцати лет влюбилась в артиста эстрады. В письме она называет и фамилию, и адрес. Свою любовь Наташа отстаивает даже с вызовом. Потому что не раз слышала и не хочет ещё раз выслушивать неинтересные ей советы – присмотреться к соседу, поискать в нём те прекрасные черты, которыми пленил её герой телеэкрана. И Наташа совершенно права! Любовь есть любовь, она не терпит подмены, сосед, даже самый симпатичный, здесь ни при чём. Выбор пал на известного артиста не потому, что у неё не нашлось душевной чуткости разглядеть своих ближних, и не потому, что она хочет погреться в отражённом звёздном свете, соприкоснуться с чужой славой. Он спел именно те слова, что ты давно знала, только не сумела выразить. Он с грустной полуулыбкой взглянул на тебя с экрана, и ты поняла, что другим он быть не может – только это лицо, этот неповторимый наклон головы… Он процитировал в интервью любимого тобой поэта, и оказалось, что ближе, роднее у тебя нет и не было человека.
«…Я на всех своих тетрадях и на своём окне написала его имя. Я сижу на уроках и пишу его на листочках снова и снова. Дома в моей комнате на столе, на стуле, на стене, на шкафу и даже на полу написано его имя. Я эти бумажки пишу с горя и бросаю на пол, как маленькие листовки…»
Из писем выпадают фотокарточки миловидных девушек. Одна готова избраннику чистить ботинки, отвечать на телефонные звонки, бегать в булочную и аптеку, сторожить сон. Другая согласна только на роль жены, в крайнем случае подруги. Её убеждение свято и неколебимо: со мной одной он будет счастлив по-настоящему, потому что никто на свете не любит так сильно!
Невозможно усомниться в искренности писем, которые мы цитировали. Действительно, что называется, свет клином сошёлся, и чтобы его «расклинить», чтобы романтическое чувство не стало психической травмой, надо кое-что переосмыслить, стронуться с мёртвой точки.
У каждой любви есть свой срок. И пока срок не кончился, пусть она длится. К идеалу, к выдумке, к человеку, за которым предполагаешь душевную красоту и благородство, чей образ бережно хранишь в сердце. Пусть длится любовь, но пусть не выходит из берегов, не искривляет течения жизни, а остаётся чувством светлым и бескорыстным.



Так вышло, что главным героем большинства писем оказался популярный певец Валерий Леонтьев. Мы рискнули обратиться к нему с вопросом, мягко говоря, выходящим за рамки творчества: что думает Валерий о своих поклонницах, как относится к их любви?

– Думать о незнакомых людях мне трудно просто потому, что я их не знаю. А к поклонникам своего творчества отношусь с уважением: вижу в их интересе к собственной особе интерес к музыке. Рад, что мне посчастливилось кому-то поднять настроение, кого-то удивить, рассеять чью-то печаль. Но вот нагонять печаль, да ещё личного плана, мне вовсе не хотелось бы. И считаю, что я здесь совершенно ни при чём. Если человек хочет создать себе кумира, он его создаст. К тому же могу сказать, что быть объектом настойчивого обожания не слишком приятно. Но, главное, мне жаль этих девушек, к сердечным драмам которых, повторяю, не имею ни малейшего отношения. Мечтать о воображаемом, не замечая, что рядом люди с живыми радостями? Разве жизнь не богата, не щедра ко всем нам, чтобы свести её до выдуманного чувства к выдуманному человеку?


Любовь – недуг. Моя душа больна
Томительной, неутолимой жаждой.
Того же яда требует она,
Который отравил её однажды.

Отныне мой недуг неизлечим.
Душа ни в чём покоя не находит.
Покинутые разумом моим,
И чувства, и слова по воле бродят.


Недобрым «нет» не причиняй мне боли.
Желанья все в твоей сольются воле.


Любви не может быть меж нами:
Её мы оба далеки;
Зачем же взглядами, речами
Ты льёшь мне в сердце яд тоски?
Зачем тревогою, заботой
С тобой полна душа моя?
Да, есть в тебе такое что-то,
Чего забыть не в силах я;

Что в день печали, в день разлуки
В душе откликнется не раз.
И старые пробудит муки,
И слёзы вызовет из глаз.


Как часто я хотела дать
Свободу сдержанным речам,
Движенью сердца и слезам…
Но ложный стыд и ложный страх
Сушили слёзы на глазах,
Но глупого приличья крик
Оковывал мне мой язык…

Но полно! Больше нету сил!
Мне мой рассудок изменил!
Мой час настал… Теперь узнай,
Что я люблю тебя! Один
Всех дум моих ты властелин,

В тебе мой мир, в тебе мой рай!
Себя и исповедь мою
В твою я волю предаю –
Люби, жалей иль осуждай!


Любовь не только возвышает.
Любовь порой нас разрушает.
Ломает судьбы и сердца...
В своих желаниях прекрасна,
Она бывает так опасна,
Как взрыв, как девять грамм свинца.
Она врывается внезапно.
И ты уже не можешь завтра
Не видеть милого лица.
Любовь не только возвышает.
Любовь вершит и всё решает.
А мы уходим в этот плен.
И не мечтаем о свободе.
Пока заря в душе восходит,
Душа не хочет перемен.



2011-08-20
ЛУННЫЙ ПЬЕРО НА ЖЁЛТОМ…

Из ночных мыслей
Любое социальное изменение в масштабе общества неизбежно вызывает к жизни то искусство, в котором это общество в данный исторический момент нуждается. Это неизбежность, но конкретного творца она может уничтожить, отменить, в одночасье сделать вчерашним днём искусства. А может вознести на волне новизны к вершинам творческого Парнаса.
В своё время – и это было не так уж давно – я выходил с песнями на стихи С.Кирсанова и Н.Гумилёва и имел большой успех у публики. Не думаю, что сегодня он бы повторился, имей я такой репертуар. Сегодня пришло новое время.

– Не хотелось бы тебе, чтобы, когда ты приезжал с гастролей, тебя встречала не прислуга? Чтобы на кухне в сковородке что-то шкворчало, а в комнате среди модерна…
– Нет, не хочу. И чтобы не мелькало и не щебетало. И уж тем более не шкворчало.
– Это говорит человек, прошедший через ад семейной жизни?
– Знаешь, институт семьи вызывает у меня если не отрицание, то очень сильные сомнения. Возможно, мне не повезло, но я знал столько несчастных семейных пар. Я дважды самым серьёзным образом стремился к разрешению этого вопроса в форме ритуала бракосочетания, именуемого в просторечии свадьбой. Но потом укрепился в интересной для себя мысли: а зачем?
– Правда? Я по наивности полагала, что женятся люди всё-таки почему, а не зачем…
– Откроюсь одной тебе – я был обильно любим и безоглядно любил. Но эти фазы не совпадали по времени…

Из ночных мыслей
Вот и Тухманов нашёл себе место за кордоном. Можно только гадать, почему он так поступил. Но я думаю, что писать в соответствии с требованиями дня он не смог или не захотел.
Нашёл себе занятие в Европе талантливый композитор, музыкант и аранжировщик Юрий Чернавский. Возможно, не случайно ушёл на государственную службу маэстро Раймонд Паулс.

– Интересно, Валера, на чём ты держался, устраивая на сцене двухчасовые марафоны? На наркотиках?
– Это было – игла, колёса, травка. Но перед работой я никогда не делал с ними экспериментов, потому что не знал, как буду вести себя на сцене. Но уж зато после концерта устраивал себе кайф. Нет, травка меня не брала – от неё сплошная бессонница. Что касается иглы, то было очень хорошо: бесконечный покой, ничего не грызёт, и испытываешь райскую безмятежность…

Из ночных мыслей
Как сделать так, чтобы всем, пришедшим на мой концерт, хватило именно того, за чем они пришли?
Одна крайность – петь исключительно для себя. Может быть, мне нравится «Лунный Пьеро» А.Шёнберга, и я готов на всех концертах петь только это сочинение? Но не случится ли так, что мне придётся записывать диск, который буду слушать один я?
Другая крайность – быстренько сориентироваться на модное звучание, модный прикид и темку – и вперёд. Но тогда мне снова придётся задушить какие-то собственные порывы духа. И это снова окончится пустой комнатой. Но на этот раз комната будет называться палатой.

– Жизнь за шторами – ты её боишься или она тебя не волнует? Смотри, что там происходит: каждый день свежие новости.
– И одна хуже другой. Я не борец. Я не участвовал. Не состоял. Не митинговал. Революции, если они разыгрываются не на моей кухне, не слишком тревожат меня. Думаю, что надо лелеять отдельного человека, поскольку призывы о помощи человечеству ничего не стоят. И в то же время, как бы это поточнее выразиться, я больше люблю всё человечество, чем многих людей по отдельности. Но это оттого, что я Рыба.




Плывёт в тоске необъяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу жёлтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.

Плывёт в тоске необъяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывёт в тоске необъяснимой.

Твой Новый год по тёмно-синей
волне средь шума городского
плывёт в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнётся снова,
как будто будут свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнётся вправо,
качнувшись влево.


Не вижу я, кто бродит под окном.
Но звёзды в небе ясно различаю.
Я ночью бодр и засыпаю днём.
Я по земле с опаскою ступаю.

Не вехам, а туману доверяю.
Глухой меня услышит и поймёт.
И для меня полыни горше мёд.
Но как понять, где правда, где причуда?
И сколько истин? Потерял им счёт.
Я всеми принят, изгнан отовсюду.

Не знаю, что длиннее – час иль год?
Ручей иль море переходят вброд?
Из рая я уйду, в аду побуду.
Отчаянье мне веру придаёт.
Я всеми принят, изгнан отовсюду.



…Ты не пугайся: остров полон звуков –
И шелеста, и шёпота, и пенья;
Они приятны, нет от них вреда.
Бывает, словно сотни инструментов
Звенят в моих ушах; а то бывает,
Что голоса я слышу, пробуждаясь,
И засыпаю вновь под это пенье.
И золотые облака мне снятся,
И льётся дождь сокровищ на меня…
И плачу я о том, что я проснулся.


Довольно! Пора мне забыть этот вздор!
Пора мне вернуться к рассудку!
Довольно с тобой, как искусный актёр,
Я драму разыгрывал в шутку!

Расписаны были кулисы пестро,
Я так декламировал страстно.
И мантии блеск, и на шляпе перо,
И чувства — всё было прекрасно.

Но вот, хоть уж сбросил я это тряпьё,
Хоть нет театрального хламу,
Доселе болит ещё сердце моё,
Как будто играю я драму!

И что я поддельною болью считал,
То боль оказалась живая, —
О, боже! Я, раненый насмерть, играл,
Гладиатора смерть представляя!


2011-08-19
БЕЛАЯ ВОРОНА

Когда же я увидела его впервые? Кажется, это было в цирке. Снимали новогоднюю программу. Косым дождём на публику опрокидывался звёздный дождь. И одинокая фигурка, точно обклеенная переливчатым костюмом, барахталась под фиолетовым куполом. Таким я его и запомнила: кривлякой, шумным, пёстрым и … одиноким. Со временем все эпитеты, кроме последнего, отпали. Он – белая ворона. Был, есть и, похоже, останется.


БЫЛ. Всё началось с того, что малый из сыктывкарской филармонии был не такой как все. Это говорило о том, что на эстраду пришла либо личность, либо сумасшедший. И все решили, что второе всё-таки вернее. Он не носил костюмов близкой сердцу чёрно-серой гаммы, а выряжался на эстраде броско и с наглостью. У микрофона держался вызывающе и скакал, прости Господи, козлом.
А о чём этот умалишённый пел? Да о чём угодно, только не о любви народа к партии и наоборот. В результате чего джентльменский набор времён застоя – запрет на выступления, на внешний вид, на песню.
Отказавшись играть по правилам, Леонтьев многое потерял. Средство против него было высокоэффективное – запретить. За что же его так притесняли? Только ли за пестроту и аляповатость костюмов, ужимки у микрофона? А может, Леонтьев был диссидентом или шпионом? Возможно, был и тем, и другим, если его действия расценивать как диверсию в сознании наших людей и подрыв устоев системы оболванивания. Во всяком случае, герой, которого он привёл на сцену, не выглядел крутогрудым строителем коммунизма. Напротив – беззащитным и растерянным перед действительностью.
– Валера, главный урок, который ты вынес из тех времен?
– Стену надо пробивать не криками и истерикой, а работой.
– В твоём репертуаре были песни, за которые тебе стыдно?
– Стыдно? Пожалуй, нет. Были моменты, когда меня прикрывали на Гостелерадио, и только вмешательство маститого автора, чьи песни я, может быть, не очень любя, исполнял, спасло меня.


ЕСТЬ. Леонтьев живёт за шторами. В его комнате всегда полумрак. Четвёртая стена из тяжёлой ткани скрывает его от мира, который гремит за окнами. Там, с силой молодого ветра, гуляет его слава, сплетни о нём, бушуют его поклонницы. Он один. И одинок, как почти каждая звезда.
– Может быть. Во всяком случае, бывают моменты, когда я чувствую себя одиноким.
Когда нет концертов, он днём спит. Ночью – бодрствует. Живёт как филин. И не по-людски – часто бранит его мать. Квартиры нет. Жены тоже нет. Хотя регулярно находятся женщины, которые объявляют себя его законными супругами с правами на имущество. И он регулярно получает письма, которые начинаются словами: «Здравствуй, дорогой папочка». Его дом – квартира московского приятеля. Семья – его команда: крепкая, мрачноватая гитаристка Люся, гримёрша Валя, директор Коля Кара. Может быть, кто-то ещё забежит на огонёк.
Но по ночам он любит предаваться фантастическим мечтам. «Мерседес». Нет, парк белых «Мерседесов». Личный самолёт, а может быть, и катер. Вилла на берегу моря. И ещё… Слетать на Адриатику зимой, минуя унизительные очереди «Аэрофлота» - недурная затея. Но это ли предел его мечтаний?
– Иногда мне кажется, что я потерял или не использовал возможность стать писателем. Мне было шестнадцать, когда я пробовал писать фантастику. Она, думал я, будет о светлом будущем. Вот ты уже и смеёшься. Многим эта мысль кажется несерьёзной или просто инфантильным бредом. Для чего люди гибли, что-то совершали, строили и созидали? Наверное, не только ради жирного куска колбасы.
– Послушай, ты можешь считать меня скептиком, но я не верю в возможность светлого будущего. А сам-то ты веришь, если каждый день сталкиваешься с людьми, поступки которых трудно назвать человеческими?
-Это непростой разговор. Человек слаб, жаден, завистлив. Он совершает дикие поступки. Далеко за примерами ходить не надо. Скажем, я получаю посылку, в которой варенье. Вроде бы, неплохо, если не считать того, что в нём подмешано битое стекло. За что она меня так ненавидит? Или та, которая звонила полгода и молчала, а потом заявила, что будет звонить до тех пор, пока я не сдохну. Сказала обо мне, как о собаке. И всё-таки… Есть и другие люди. Наверное, я бы писал о сегодняшнем дне для будущего. Именно об этом книги Стругацких, Лема, Кларка, которых я люблю.


БУДЕТ. Что с ним станется несколько лет спустя? Наверное, выпустит новую программу. Поставит, как мечтает, мюзикл. Запишет ещё одну пластинку. Получит большую квартиру и, возможно, женится. И дети…а почему бы и нет? Заработает много денег и вложит их в студию, в аппаратуру. А может, осуществит мечту юности и засядет за книгу. Только это будут не воспоминания о временах застоя. Знаю наверняка другое – она будет называться «Воспоминания о будущем». Я же говорю – белая ворона.




О, знал бы я, что так бывает,
Когда пускался на дебют,
Что строчки с кровью – убивают,
Нахлынут горлом и убьют!

От шуток с этой подоплёкой
Я б отказался наотрез.
Начало было так далёко,
Так робок первый интерес.

Но старость – это Рим, который
Взамен турусов и колёс
Не читки требует с актёра.
А полной гибели всерьёз.

Когда строку диктует чувство,
Оно на сцену шлёт раба.
И тут кончается искусство,
И дышат почва и судьба.




Я помню взгляд, мне не забыть тот взгляд, -
Он предо мной горит неотразимо.
В нём счастья блеск, в нём страсти сладкий яд,
Огонь любви, тоски невыразимой.

Он душу мне так сильно взволновал,
Он новых чувств родил во мне так много;
Он сердце мне надолго оковал
Неведомой и сладостной тревогой.

Решайтесь на cоздание сайта!

Контакты: