Валерий Леонтьев
 
 

Как трудно быть собой

2012-02-08
КАК ТРУДНО БЫТЬ СОБОЙ

Вот уж никогда не думал, что популярность может порой становиться жестокой и обретать удивительно нелепые формы. Именно поэтому рассказ о встрече с Валерием Леонтьевым хочу начать с незатейливого эпизода, свидетелем которого мне довелось стать.
…Часа три мы разговаривали с Леонтьевым в люксе гостиницы «Россия», и когда, казалось, он ответил на все мои вопросы и можно было уже раскланяться, зазвонил телефон, кто-то сообщил, что к репетиции всё готово и Валерию пора на сцену.
Мы спустились вниз и, продолжая только что прерванный разговор, направились через двор гостиницы к служебному входу Центрального концертного зала. Я просто не заметил, как перед нами неожиданно оказалась группа девушек. «Охотницы за автографами», - мелькнула мысль. Но тут одна из них, видимо, самая смелая, шагнула вперёд и заученно отчеканила:
– Валерий Яковлевич, нам нужно с вами серьёзно поговорить о работе клуба «Верооко». Необходимо обсудить его дальнейшие планы в деле пропаганды и популяризации вашего искусства…
Только теперь я обратил внимание, что на груди у всех девушек был приколот круглый значок: в центре – фотопортрет Валерия Леонтьева, а по периметру – надпись: «Ленинградский музыкальный клуб «Верооко». В честь одной из его песен назвали, что ли? Мне показалось, что не только я, но даже Валерий оторопел от такого неожиданного предложения. А самая смелая, воспользовавшись паузой, пустилась торопливо развивать свою мысль:
– В прошлом месяце в двух районах Ленинграда мы провели выставки о вашем творчестве. На специальных стендах были вывешены фотографии различных этапов вашей жизни, снимки, сделанные во время гастролей по городам, странам, афиши. Посетителям выставок мы прочли лекции о вас и ваших дальнейших творческих планах…
– Ну, если вы знаете всё даже о моих дальнейших творческих планах, о которых у меня самого, честно говоря, довольно расплывчатые представления, то вряд ли вам нужны мои советы…
Решив, что такой ловкий словесный пассаж позволил ему удачно завершить импровизированную беседу, Леонтьев хотел двинуться дальше. Но не тут-то было…
Из-за спин девушек вперёд выступила женщина в возрасте, годившаяся ему не то что в матери, а, пожалуй, в бабушки.
– Валерий Яковлевич, - сказала она решительно, - как один из руководителей клуба «Верооко», - она назвала свой пост, который в данной ситуации звучал довольно комично, - я хочу сказать, что мы ведём очень нужную, серьёзную и плодотворную работу. Разговор с вами поможет нам поднять её на новую ступень…
– Хорошо. Что нужно для такого разговора?
– Главное – время, ну и, естественно, место…
– Сейчас у меня репетиция, вслед за нею почти сразу же концерт. Я освобожусь часов в одиннадцать, когда у меня не останется сил ни на какие разговоры. Чтобы посидеть, поговорить, нужна, видимо, мебель, я же её с собой не ношу…
– Мы могли бы подняться к вам в номер…
Возразить против такого убийственного в своей простоте довода Леонтьеву было нечего.
– А-а-а… - как-то потерянно и безнадёжно протянул он и, рубанув по воздуху рукой, заторопился к двери с надписью «Служебный вход».
А я задержался…
– Неужели, - спрашиваю, - вы ехали из Ленинграда в Москву только для разговора с Леонтьевым?
– Конечно, ради него. Взяли отгулы и приехали.
По тону ответа чувствовалось, что мой вопрос их удивил, тогда как собственный приезд казался предельно понятным и логичным.
– А вот те девушки, ваши подруги? – Я кивнул на другие группки, торчавшие тут же, во дворе, и с ревнивой внимательностью наблюдавшие за только что разыгравшейся сценкой.
– Нет, это не ленинградки. Они приехали из Одессы, Киева, Тулы, ещё откуда-то. У них там свои клубы имени Валерия Леонтьева, но до нашего им далеко, - ответили мне с нескрываемой гордостью более удачливые конкуренты. – Кстати, не могли бы вы помочь нам встретиться с Леонтьевым?
Я счёл за благо ретироваться.
Позже, вспоминая эту встречу и другие занятные эпизоды подобного плана, рассказанные Валерием и его друзьями, я понял, что это вовсе не набор каких-то анекдотических казусов, способных стать лишь поводом для смеха. Истеричное бескультурье, доведённое до экзальтации преклонение перед кумирами – какой бы области это ни касалось: спорта ли, искусства ли, - не такое уж безобидное явление. Вспомним разнузданные выходки футбольных фанатов. Думаю, кликушество вокруг популярных артистов ничем не лучше.
Вот пример из самых безобидных. В одном из наших городов есть две соперничающие между собой группы поклонниц Леонтьева. Во время его гастролей в этом городе обе группы заключают между собой временное перемирие, материализованным олицетворением которого является торт объединённого производства, который они ежедневно пекут и по очереди преподносят своему любимцу. Небольшая деталь: одна группа поклонниц печёт коржи, другая готовит крем. Когда торт вручают хозяйки коржей, Валерий, выразив восхищение всем изделием, обязательно подчеркнёт, что на этот раз особенно удались коржи, а крем несколько уступает. Зато на следующий день он хвалит, как понимаете, крем. Думаете, это маленькая хитрость галантного мужчины? Ошибаетесь – элементарное благоразумие: попробовал бы он сказать иначе! На войне как на войне.
А теперь о самой беседе с Леонтьевым.
– Если не возражаете, Валерий, наш разговор мне хотелось бы начать с двух любопытных, на мой взгляд, фактов.
Первый. На все ваши предстоящие концерты в «России» билеты давно распроданы, что уже само по себе убедительно подтверждает вашу популярность у любителей эстрады, о чём вы и сами достаточно осведомлены.
Второй. Когда, готовясь к сегодняшней встрече, я решил подробнее ознакомиться с вашей творческой биографией, оказалось, что сделать это совсем непросто. Публикаций о вас мало, а содержащаяся в них информация весьма скупа. Правда, о вас ходит масса слухов, один глупее и невероятнее других. Однако строить на них представление об артисте, согласитесь, рискованно… Вот такой парадокс. С одной стороны, популярный артист Валерий Леонтьев, с другой – неизвестно откуда появившийся на нашей эстраде, неизвестно где и у кого учившийся, как формировавшийся певец Валерий Леонтьев.
– Вас это удивляет? Меня лично нисколько. То же самое можно сказать, пожалуй, о большинстве эстрадных артистов. О нас пишут редко. А если пишут – чаще ругают. И это мы делаем не так, и то, а как нужно делать, чтобы всё было «так», где и у кого этому научиться, никто толком порекомендовать не может.
– Между прочим, при поиске ваших «корней» я сделал ещё одно неожиданное открытие: о многих артистах и даже целых коллективах не только неизвестно, откуда они пришли на нашу эстраду, но, что особенно удивительно, невозможно узнать, куда они с неё уходят. Были, пользовались успехом, иные довольно часто мелькали на телеэкране – вдруг исчезли самым таинственным образом. Видимо, в этом есть своя логика. Скажите, Валерий, можно на примере вашего личного пути в искусстве понять эту логику, выявить некую общую закономерность в процессе становления эстрадного артиста, уяснить причины, по которым одни добиваются успеха, другие же, тоже вроде бы небесталанные, очень быстро сходят с небосклона, так и не засияв в полную силу?
– Думаю, можно. Потому что мой творческий путь во многом типичен. И трудности, которые приходилось преодолевать мне, пожалуй, в равной мере стояли перед каждым, кто решил посвятить себя эстраде…
– Тогда начнём с вашей биографии.
– Родился я в деревне Усть-Уса Коми АССР. Отец, ветеринарный врач, специализировался по северным оленям. А эти животные – постоянные кочевники. Вот и мы кочевали за ними следом. Помните, в своё время демонстрировался итальянский фильм «Они шли за солдатами»? Нам же всё время приходилось идти за оленями.
– В тундре приходилось бывать?
– Мы там жили. Тундра начиналась прямо от порога дома: карликовые деревца, мох, морошка. Прекрасный край – север Архангельской области. До сих пор любимое блюдо – строганина из мороженого оленьего мяса. Надо только мелко-мелко настрогать его, посолить и чуть-чуть уксусом… Короче, в мои детские годы ничто не провоцировало меня на то, чтобы избрать занятие, где нужно петь и танцевать. Весь уклад жизни нашей семьи нацеливал на другое: быть оленеводом.
Однако Север есть Север. В странствиях за своими любимыми оленями отец подорвал здоровье. Ему было всего пятьдесят два года, когда врачи рекомендовали сменить климат на более умеренный. Так мы оказались в волжском городе Юрьевец Ивановской области. Тут я пошёл в шестой класс, тут и окончил среднюю школу. И тогда встал вопрос: кем быть?
Сейчас модно говорить о профориентации школьников. Тогда же, двадцать лет назад, эта тема как-то даже не возникала. Во всяком случае, у нас, в Юрьевце. Каждый ориентировался по своему вкусу. Я почему-то мечтал стать океанологом. Знаете, всякие там экзотические острова, коралловые рифы, пальмы. Всё так далеко, призрачно и очень романтично. Однако где готовят на непонятную и красивую профессию океанолога, я не знал, поэтому после десятилетки решил идти учиться на артиста: в этой профессии, как мне казалось, я разбирался лучше всего, тем более что для меня она была, опять-таки по моему убеждению, наиболее простой и доступной.
– Почему?
– В школе я занимался во всех кружках художественной самодеятельности, какие только были: вокальном, драматическом, акробатическом и так далее. Разумеется, выступал на вечерах, участвовал в различных конкурсах, так что сцена и зрители были для меня чем-то естественным и понятным.
К тому же я много лет собирал открытки с портретами артистов. В моей коллекции их было несколько сотен, а может быть, даже больше, сейчас уже и не помню, - Леонтьев весело рассмеялся, не то удивляясь своему давнему увлечению, не то иронизируя над ним. – Так вот это занятие, довольно типичное для провинциальных подростков, как бы приобщало меня к блистательному артистическому клану. И когда всеобщие кумиры каждый вечер приходили в мой дом с экрана телевизора, они и вовсе становились своими…
– Кто из них был самым любимым?
– Естественно, те, кого тогда показывали по «ящику», чьи голоса чаще других звучали по радио, чьи пластинки можно было купит в магазине: Магомаев, Пьеха, Хиль, Марьянович.
– А «Битлз»? Ведь как раз в то время квартет из Ливерпуля достиг зенита своей популярности и был самой яркой звездой на эстрадном небосклоне мира.
– Я жил в таком глухом углу, что блистательный ореол «Битлз» до нас не «досветил». Мы довольствовались тем, что нам предлагали.
– Итак, вы решили учиться на артиста?
– Получив аттестат зрелости, мы на пару с моим одноклассником Серёжей Трухиным отправились в Москву поступать в ГИТИС. Хотя и был уверен в своём призвании, всё равно, как говорится, ноги от страха дрожали. А когда во дворе института, в Собиновском переулке, увидел других абитуриентов актёрского факультета, я вовсе пал духом.
– Почему?
– Представьте себе красивых юношей и девушек. Прекрасно одеты! Великолепно держатся! На вид – состоявшиеся звёзды, в пору сниматься в Голливуде! Но самое убийственное – все правильно говорят.
– Правильно говорят? Я не совсем понял…
– Последние пять школьных лет, как помните, я учился в Юрьевце. А здесь – характерный волжский «окающий» выговор. «Окают» на улице, в школе и дома. «Окают» ученики, учителя, соседи, знакомые. Моя правильная манера говорить подверглась осмеянию. Всё это так навалилось на меня, что в конце концов я и сам «заокал», как прирождённый волжанин.
И вот когда во дворе ГИТИСа я увидел и услышал своих будущих соперников по вступительным экзаменам, то понял: тягаться с ними бессмысленно. Типичный комплекс неполноценности семнадцатилетнего провинциала, волей случая оказавшегося в столице. Короче, не дожидаясь экзаменов и стараясь произнести как можно меньше слов, я забрал в приёмной комиссии свои документы и, вернувшись домой, сразу поступил рабочим на кирпичный завод.
Через полгода родители переехали ближе к тёплому морю, в Анапу, куда их давно сманивали жившие там родственники. Как человека ещё не совсем самостоятельного, они забрали меня с собой. На юге я не изменил своему профессиональному «кирпичному» профилю: работая на стройке, подносил кирпич тем, кто его укладывал.
В Анапе я долго не выдержал. Зимой в курортных городах скучно. А тут у меня ни друзей, ни знакомых – с тоски выть хочется. Короче, месяца через два я сбежал в Юрьевец и поступил тесёмщиком-смазчиком на льнопрядильную фабрику.
– Выходит, с мечтой о сцене пришлось распрощаться?
– Напротив. Первое, что я сделал, поступив работать на фабрику, - записался в художественную самодеятельность. Пел, танцевал, участвовал в концертах.
– А что пели?
– Всё самое модное, что предлагали в то время в лёгком жанре телевидение и радио.
Не знаю, сколько бы это продлилось, если бы не моя старшая сестра Майя. Она жила тогда в Воркуте. Человек деятельный и правильный, она просто «задолбила» меня своими наставлениями: сколько можно валяться в мазуте, нужно учиться, время уходит! Она действовала так методично и настойчиво и в конце концов так меня «достала», что я собрал свои пожитки и помчался к ней, на Север, будто меня палками гнали.
В Воркуте сестра устроила меня сначала лаборантом в научно-исследовательский институт оснований и подземных сооружений. Одновременно я готовился и затем поступил на вечернее отделение филиала Ленинградского горного института по специальности «технология подземных разработок». Потом из НИИ я перешёл чертёжником в проектный институт. В то время я уже довольно прилично рисовал, так что с профессией не было никаких проблем. И с учёбой тоже: без осложнений добрался до третьего курса и, думаю, спокойно поучил бы диплом инженера, если бы так серьёзно не увлёкся сценой.
– А вы и в Воркуте не бросали кружок художественной самодеятельности?
– Здесь у меня их было целых три: в проектном институте, где я работал, в филиале горного, где учился, и во Дворце культуры шахтёра и строителя.
– А что делали?
– Всё делал! Играл в драматических спектаклях – мне давали даже большие роли, например, Малыша в «Затюканном апостоле» Макаёнка. Принимал участие в опереттах «Цирк зажигает огни» и «Дон Ринальдо идёт в бой», где исполнял ведущие партии. Естественно, пел с эстрадным оркестром и даже подготовил сольную программу, с которой выступал в концертах. Мои успехи были замечены и отмечены лауреатскими званиями на различных конкурсах в масштабах города и республики Коми. Скажу без преувеличения: в Воркуте я был в то время довольно популярным человеком.
– Извините, Валерий, но я опять хочу спросить о вашем репертуаре.
– Принцип отбора не изменился: исполнял песни, которые были модны. В то время много шума наделал фильм «Пусть говорят» с Рафаэлем в главной роли. Может, помните?
– Ещё бы! Красивые девушки, красивые парни, красивые пейзажи, автомашины, а содержание так себе, пустячок…
– Пустячок… Но там была ещё очень красивая музыка, красивые песни. Я включил их в свой репертуар вместе с другим «шлягерами» той поры.
Вспоминая теперь годы, прожитые в Воркуте, не могу понять, как у меня на всё хватало сил и времени. С восьми до шести – работа. Вечером – занятия в институте. А потом ещё репетиции, концерты, спектакли. Я страшно уставал, но это было прекрасное время. Тебе ещё нет двадцати или двадцать с небольшим, вся жизнь впереди, а ты уже вроде бы достиг какого-то признания, и есть надежда, что это ещё не предел.
Однако рано или поздно жизнь, которую я вёл днём, должна была вступить в противоречие с тем увлекательным миром, где я обитал по вечерам. Их сосуществование не могло продолжаться бесконечно. Я не был выдающимся студентом, но учился в принципе неплохо. Чем «гуманитарнее» был предмет, тем лучше оценки, и чем точнее наука, тем они были хуже. Работа чертёжника, честно говоря, довольно-таки мне опротивела. А вечером на занятиях в институте опять начинались все эти шахтные вентиляции, штреки, квершлаги, проходки – всё, что должно было стать моей будущей профессией. Но мои симпатии находились совсем в другой области.
Хочу быть правильно понятым. Я с уважением отношусь к профессии инженера, рабочего, как и к любой другой нужной и полезной людям. Работа много дала мне в познании жизни, её истинных и мнимых ценностей. И если в конце концов я всё-таки выбрал для себя профессию эстрадного певца, то вовсе не потому, что она легче и престижнее профессии инженера или рабочего. Просто здесь, мне казалось, я смогу полнее реализовать свои возможности, природные данные, чувствовал: «Это – моё». В принципе каждый человек должен выбирать дело, которому он больше всего подходит.
Итак, нужно было на что-то решаться. Не хватало только толчка, повода. И вот в этот драматический момент моей жизни в городе Сыктывкаре, столице Коми АССР, был объявлен республиканский конкурс среди самодеятельной творческой молодёжи с тем, чтобы определить самых способных, отправить их учиться, а выучив, организовать при филармонии эстрадный коллектив.
Понятно, я не мог упускать такой великолепный шанс… Правда, по глупой случайности всё чуть было не сорвалось. Играя в последнем спектакле «Затюканный апостол», я, как обычно, много прыгал и каким-то образом сломал пяточную кость. Мне наложили гипс. Но я всё равно быстренько собрался, купил билет и с загипсованной ногой, с клюкой в руках отправился в Сыктывкар.
С клюкой я вышел там на сцену. С нею же в руках я пляса и пел, и, возможно, она как раз и сыграла главную роль в моей дальнейшей судьбе: в числе пятнадцати лучших исполнителей, отобранных для учёбы, был и я. Не знаю, что больше привлекло жюри: мои способности или упорство.
– Итак, вы поехали учиться…
– …В Москву, во Всероссийскую творческую мастерскую эстрадного искусства, которая располагалась в Зелёном театре на ВДНХ. Положили нам шестидесятирублёвые стипендии, а жить определили в самых дешёвых гостиницах. Месяц – в «Заре», месяц – в «Алтае», месяц – в «Востоке», переезжая поочерёдно из одной в другую, чтобы за превышение месячного срока не платить двойную цену за койко-место. Нам полагался на жильё всего рубль в сутки. Так что номера всегда были четырёхместные, постоянно кого-нибудь к нам подселяли. Чаще всего соседями оказывались южане, торговцы фруктами. Всё время они что-то привозили, увозили. Из-за ящиков, чемоданов в комнате не повернуться – просто склад.
Одновременно с нами, представителями Коми АССР, в мастерской учились ещё якутская и марийская группы. Приходили сюда и московские артисты, которым ставили номера. Эти находились на привилегированном положении: столичные птицы. К нам же относились очень плохо. Эти два года учёбы я всегда вспоминаю с содроганием.
– Кто, кроме вас, из того набора выбился в известные артисты?
– Насколько знаю – никто. Одни, не выдержав мытарств, вернулись к своим прежним профессиям. Другие – приобрели новые специальности. Да, собственно говоря, было бы удивительно, если бы из этой затеи что-то получилось дельное. Можно было бы перетерпеть нашу бытовую неустроенность. Главная беда – мы никому в нашей мастерской не были нужны.
– Зачем же они вас набрали, взялись учить?
– За наше обучение Сыктывкарская филармония перечисляла мастерской приличные суммы. Дали нам тут что-нибудь, не дали – денежки всё равно взяли…
Леонтьев задумался. Мне показалось, что он хочет вспомнить что-то, а он вдруг выпалил с неожиданной горячностью:
– А может, я зря сейчас всё это рассказываю? Дело прошлое, кому это теперь интересно?
– Многим интересно. Вашим поклонникам в первую очередь. Те, кто видит сегодняшнего Леонтьева, лауреата различных конкурсов и премий, популярного артиста, должны знать, какой ценой добывалось искусство, какого пота стоило признание.
– Лично я тоже так думаю. Но существует и другая точка зрения: зачем ворошить прошлое, ведь Леонтьев интересует зрителя в его нынешнем качестве, а не в период ученичества и становления как артиста. Согласитесь, такое мнение тоже имеет право на существование…
– Нет, Валерий, не соглашусь. Да, мы беседуем сейчас об артисте Леонтьеве. Но не только и даже не столько о нём, сколько о пути эстрадного артиста вообще. Да, мы рассматриваем теперь вашу биографию, но ведь заранее договорились, что будем обращать внимание только на те эпизоды, которые характерны для ваших коллег по жанру. Ваш пример поучителен, показателен, хотя, как я понимаю, всё-таки по-своему и исключителен. Вы прорвались к вершине, когда большинство из тех, кто начинал вместе с вами (уверен, среди них были и талантливые), не выдержали подъёма, отступили на дальних подступах…
– Дошёл не я один – многие.
– Но большинство всё-таки не прорвалось. Я хочу понять, почему.
– Не хватило фанатизма. В нашем жанре, по-моему, это самое главное качество. Талант – хорошо, везение – отлично, встретился на твоём пути хороший учитель или разбирающийся в нашем деле и умеющий подсказать специалист – вообще великолепно. Но для настоящего успеха этого всё равно мало. Надо быть фанатиком. Не отступать ни перед какими обстоятельствами. Держать себя в узде, не расслабляться и не падать духом, даже когда ситуация кажется безвыходной…
– И это «лёгкий» жанр?
Вместо ответа Леонтьев глубоко вздохнул и, помолчав, предложил:
– Продолжим? Вы хотите, чтобы я ещё рассказывал о мастерской? Самое-то трудное было потом.
– И всё-таки давайте вернёмся к мастерской. Ведь чему-то вас там учили? Чему, кто?
– Фактически никаких профессиональных навыков мастерская не дала. Правда, были у нас уроки пантомимы, танцев, сценического движения, вокального мастерства. Но всё это почему-то не оставило никакого следа. Всему, что я сейчас умею, я научился не там.
Преподавали у нас известные в прошлом артисты, ушедшие на пенсию. Исполнителями они были замечательными. Учителями же… Понимаете, они работали на эстраде совсем в другую, если так можно выразиться, эпоху, когда и музыкальная мода была иной, и манера исполнения… Моим педагогом по вокалу был Георгий Павлович Виноградов…
– Популярный ещё в довоенные годы эстрадный тенор?
– Да, он. В годы моей учёбы Георгию Павловичу было за семьдесят. Он приходил в класс с кулёчком семечек, садился в углу и не торопясь принимался щёлкать их. Концертмейстер барабанил на пианино какой-то оговорённый со мной мотив, я стоял рядом и пел. Иногда Георгий Павлович отвлекался от семечек и бросал сердито: «Что ты орёшь, как…»
Но он всё-таки был хорошим, добрым человеком, искренне переживал нашу бытовую неустроенность, постоянно ругался с руководством, требуя, чтобы нас селили в гостиницах только со своими и не по четыре, а хотя бы по два человека в номере. Любили нас и, как могли, помогали нам концертмейстеры Тамара Захаровская и Людмила Николаева.
– А какую цель в мастерской преследовали лично вы?
– С иллюзией, что сумею здесь освоить профессиональное мастерство, пришлось расстаться довольно быстро, поэтому я спешил выполнить программу-минимум: набрать репертуар, то есть разучить, довести до кондиций какое-то количество ходовых песен, с которыми можно было бы выступать на профессиональной площадке. А это время было не за горами.
– Что вы тогда пели?
– Теперь не могу вспомнить. Если коротко: всякую дребедень.
– Были среди этого оригинальные песни, написанные специально для вас?
– Разумеется, нет! Брал из того, что уже пелось другими, популярными в то время артистами. Хочу объяснить механику взаимоотношений в тандеме «композитор – исполнитель». Здесь всё основано на взаимозависимости и взаимозаинтересованности. Допустим, написал композитор новую песню. Естественно, он хочет, чтобы она стала популярной. А это во многом определит её премьера, то есть как, когда и в чьём исполнении она зазвучит в первый раз. Лучше всего по первой программе телевидения в какой-нибудь популярной передаче да ещё в такое время, когда у экрана собирается наибольшее число зрителей. А ещё, чтобы эту песню «показал» артист, который наиболее подходит к ней по своим голосовым данным, темпераменту, манере исполнения и, наконец, уже достаточно популярный, знакомый зрителю. Последнее обстоятельство весьма важно. Если что-то новое, оригинальное предлагает певец малоизвестный, зритель склонен к колебаниям при оценке новинки. Когда же эту песню исполнит признанный авторитет, то самое его имя оказывает психологическое давление: такая знаменитость, мол, плохую петь не согласится, значит, вещь хорошая, заслуживающая внимания.
– Но ведь и у хорошего исполнителя есть свои критерии в оценке песни.
– Естественно. Своё имя он заработал огромным трудом, поэтому не хочет тратить его на что попало и облегчать рождение всяких халтурных поделок. Артист хочет, чтобы у песни была и хорошая мелодия, и осмысленный текст, и классная аранжировка. И ещё чтобы «изюминка» была, которую можно «подать».
– Короче, автор хорошей новой песни старается отдать её премьеру только уже состоявшемуся и достаточно известному исполнителю, а, с другой стороны, молодой певец может громко заявить о себе лишь в том случае, если станет первым исполнителем популярной в будущем песни. Какой-то заколдованный круг получается.
– Конечно. Случающиеся иной раз исключения не опровергают общего правила. Не зря же они и воспринимаются как сенсация. Неизвестный или, скажем, малоизвестный исполнитель находит вдруг такую яркую подачу для неприметной песни, что и он сам, и эта песня становятся знаменитыми. Вспомните Владимира Трошина и «Подмосковные вечера», Аллу Пугачёву и «Арлекино». Примеры можно продолжить.
– Если я правильно вас понял, композиторы не баловали учащихся эстрадной мастерской своими новинками.
– Почему же? Новинки были: к нам сметали всякий мусор, отвергнутый именитыми артистами. Только петь эту муру не хотелось.
– Чем закончилась для вашей группы эпопея в Зелёном театре?
– Блестящим скандалом. Наше сыктывкарское начальство периодически наезжало в Москву посмотреть, как идут у нас дела. И вот однажды прилетел сам директор филармонии Анатолий Иванович Стрельченко. Послушал он нас, посмотрел и понял, что за год, истекший с его прошлого посещения, мы не продвинулись ни на шаг, топчемся на месте. Он страшно возмутился и увёз нас домой. Позже, говорили, он обратился в арбитражный суд и даже сумел взыскать с эстрадной мастерской перечисленные филармонией за наше обучение деньги.
Так в 1973 году мы, недоученные, вернулись в Сыктывкар, где нас уже ждали музыканты – будущий оркестр нашего вокально-инструментального ансамбля. С ними мы организовали эстрадную группу «Эхо».
– Это название она сохранила до сих пор?
– Правильнее сказать: сохранилось одно название, а той группы давно уже нет. Считайте: из Москвы нас приехало, если не ошибаюсь, двенадцать артистов, да музыкантов было человек, кажется, шесть. В нынешнем «Эхо» из тех ветеранов остались всего два музыканта и один артист.
– Почему такой большой отсев? Даже для ансамбля с тринадцатилетним стажем это убийственные цифры: ушли пятеро из каждых шести.
– Трудно было – люди и не выдерживали.
– Объясните: в чём заключалось это «трудно»?
– Представьте, в 1973 году нас объявили артистами-профессионалами, хотя таковыми мы, откровенно говоря, ещё не были. Программа не готова, и бог знает, когда будет сделана. Ставки нищенские. Заработок зависит от количества концертов. А количество концертов ничтожное, потому что нет рекламы и хорошей программы… В конце концов людям это надоело, и они побежали. Музыканты в основном подались в ресторанные оркестры. Тут хотя бы верный кусок хлеба, хотя, правда, в моральном и профессиональном плане жизнь не сахар. У артистов ещё сложнее: этим приходилось менять профессию. Согласитесь, не от хорошей жизни девчонка, мечтавшая о СЦЕНЕ, имевшая неплохие данные, вдруг становилась телефонисткой на «межгороде».
Это было самое страшное время в жизни нашего коллектива.
– Вы помните свой первый концерт в профессиональном качестве?
– Конечно. Мы дали его в декабре 1973 года в деревне Лойма недалеко от Сыктывкара. Стоял страшенный мороз, и в клубе, располагавшемся в здании бывшей церкви, было так же холодно, как и снаружи. Первое, что мы сделали – обкололи лёд с дров, решили протопить церковь, дабы не замёрзнуть, пока соберётся публика. Разожгли изразцовые печи, а вьюшки открыть забыли – дым валит в помещение. Однако разобрались со всем, проветрили зал, и к началу концерта в клубе было тепло и уютно.
– А зрители собрались?
– Пришла вся деревня. Да, собственно, куда ей деться, чем время убить в долгий декабрьский вечер? А тут молодые ребята, девчата играют, поют, пляшут – веселье.
Вот так для «Эхо» начался первый период его концертной жизни, период, затянувшийся на долгие шесть лет. Мы выступали в колхозах, совхозах, перед лесниками, геологами, добытчиками нефти и газа. Изъездив вдоль и поперёк республику Коми, потихоньку стали выбираться и за её пределы по обмену с филармониями других краёв и областей. Съездили, помню, на БАМ, Саяно-Шушенскую ГЭС, в Братск, Ангарск, Усть-Илимск. По Колыме накрутили пятнадцать тысяч километров. На каком-то перевале, помню, у нашего автобуса заглох мотор. Мотор заглох – кончилось тепло, и, чтобы не замёрзнуть, мы выламывали из-под снега ветки ёлок, лиственниц, жгли костёр. Под одним из деревьев весьма кстати нашли мёрзлого зайца. Ведь не собирались застревать в дороге и никакой еды с собой не взяли. Ободрали добычу, зажарили на углях, съели. Только через сутки на нас наткнулась встречная машина. Её шофёр дал нашему какую-то катушку, он поставил её, и мотор автобуса завёлся. Теперь, думаю, понятно, почему в «Эхо» была такая большая текучесть?
И всё-таки, вспоминая тот неимоверно трудный период, я порой прихожу к выводу, что он был в определённом смысле полезен и необходим. Теперь меня ничем не испугаешь. Если завтра из этого прекрасного номера в «России» я неожиданно попаду в захудалый Дом колхозника заштатного городка, поверьте, сразу же прекрасно во всём сориентируюсь: начищу картошки, воткну кипятильник, всё загудит, завертится, все будут сыты и довольны.
Что говорить, трудности вырабатывали правильное отношение к жизни, более глубокое понимание её. Они помогали трезво взглянуть на избранный род деятельности и, если хотите, даже на жанр и собственное место в этом жанре. В общем, польза была. Беда только, что экстремальный период затянулся. Нельзя столько лет вымаривать людей в ожидании, что им когда-нибудь подфартит.
– Но, наверное, даже в то время вы о чём-то мечтали, строили какие-то планы относительно своей карьеры? Скажите откровенно, вам хотелось стать «звездой» эстрады?
– Какой артист не мечтает, не строит радужных планов? Стать «звездой»? Конечно, хотелось. Но желание это было абстрактным. Всерьёз замахнуться на такое у меня дерзости не хватало. Мои коллеги, выступавшие тогда по телевидению, казались мне недостижимыми вершинами.
– Кто, например?
– Лещенко, Ротару, чуть позже Пугачёва…
– А когда же и вам наконец повезло?
– Началось с того, что мы разругались со своей филармонией. Там никак не могли определить своё отношение ко мне. Меня зритель и в те годы любил. У меня и тогда автографы брали. Пусть я не был широко известен, но тот, кто попадал на мои концерты, не оставался равнодушным. Хотя я по-прежнему носил шубейку с чужого плеча, пел песни, которые звучали с экрана в ином исполнении, моя манера запоминалась, нравилась… или активно не нравилась. И всевозможные худсоветы, чувствовавшие, что в моей необычной манере что-то есть, никак не могли прийти к окончательному решению: хорошо это или плохо, и на всякий случай ругали, запрещали, не давали работать, били по рукам. Сколько себя помню, когда дело касалось моего сценического облика и поведения, мне всегда говорили: стой, как все, что ты дёргаешься? Я это слышал с первого класса ещё холмогорской школы, когда учитель заставил меня запевать в хоре, обнаружив, что я пищу громче других. Понимаете, когда я брал высокую ноту, мне обязательно хотелось помочь себе рукой, дёрнуть ногой, прыгнуть – этого требовало всё моё естество. А в ответ на такой искренний внутренний порыв я слышал: стой, как все, не дёргайся. И позже, в художественной самодеятельности фабрики, института, филармонии – всюду я слышал тот же упрёк: чего ты дёргаешься. Но мы, кажется, отвлеклись…
В конце концов, наши отношения с филармонией окончательно испортились. Пять лет мы ютились в Сыктывкаре в гостинице. Только на шестой год нас осчастливили местами в общежитии. На квартиры мы не могли даже надеяться. Ни на какие конкурсы нас не посылали, и в завершение всего группу решили расформировать.
– Может быть, вы были убыточными?
– Совсем нет. Мы стоили крохи, и эти крохи полностью окупали. В какое село или посёлок не приедешь – везде полный сбор. Другое дело, мы были хлопотными. На наше выступление то пришлют восторженный отзыв, то возмущённый, что это, мол, за безобразие вы прислали – какой-то кудрявый поёт, прыгает, пляшет.
– Итак, ваши отношения с филармонией Сыктывкара настолько обострились, что в 1979 году вашу группу решили расформировать…
– А мы взяли и сбежали в Горький, где не раз уже бывали с гастролями, где нас знали и согласились взять под своё крыло. Вскоре Горьковская филармония послала меня в Ялту на I Всесоюзный конкурс песен стран социалистического содружества.
Я очень любил творчество Давида Тухманова. И в Ялту повёз его композицию «Памяти гитариста» на стихи Роберта Рождественского. Это было довольно сложное произведение, двенадцати-пятнадцатиминутное музыкальное полотно, сочинённое не по типу песни – куплет-припев, - а более симфоническое. Повёз я ещё польские и болгарские песни, которые всегда были в моём репертуаре, естественно, всё это исполнялось до меня другими.
Цель я преследовал скромную: себя покажу, людей посмотрю, составлю хотя бы шкалу ценностей, пойму наконец, чего сам стою, действительно ли в моей работе что-то есть или она какой-то патологический выбрык, нравящийся только мне одному. Мне стукнуло уже тридцать лет – возраст для первого участия в конкурсе солидный. Шесть из них я отработал на профессиональной сцене, но ещё никогда никто толково не объяснил мне, чем хороша и чем плоха моя манера исполнения, прав я или не прав. Одни хвалят, другие ругают. Но «нравится не нравится» не довод. Я хотел, чтобы в моём творчестве разобрались более глубоко.
– Почему вы пришли именно к такому сценическому образу, который порой называют образом «певца-клоуна»? Почему вы считаете, что именно так нужно «показывать» песню?
– Я не придумывал никакого образа. То, что я делаю, - всё искренне, всё правда. Хотя, разумеется, это моя правда, мои ощущения, это я сам. Мне нравится работать в этой манере, естественной для меня, работать с упоением, до хрипоты, выкладываясь без остатка. Иначе я просто не могу.
Придумать можно костюм, какие-то детали поведения, какие-то сценические аксессуары, то есть то, во что можно обрамить свою правду. Но придумать свои потроха невозможно. Что заложено природой, то и есть.
В Ялте случилось то, что порой в жизни бывает, но чего я совсем не ожидал: мне дали первую премию. Правда, и там мой стиль не приняли многие специалисты. При голосовании мнения членов жюри разделились, и они спорили до хрипоты, но важен был конечный результат. Информация о конкурсе появилась в печати, моё имя впервые упомянула центральная пресса, позже была выпущена пластинка.
Окрылённый успехом, по совету члена жюри Гелены Великановой я приехал в Москву: явился на Центральное телевидение в музыкальную редакцию и говорю: «Я – Валерий Леонтьев, лауреат всесоюзного конкурса. Покажите меня по телевидению». «Мы, к сожалению, - отвечают, - на конкурсе не были, вас не видели, поэтому хотели бы получить хотя бы какое-то представление. У вас концерты в Москве есть? Ах, нет… жаль. Тогда не могли бы вы дать нам вашу фонограмму?» «Что?» - не понял я.
В своём беспросветном провинциализме я даже не знал, что каждый уважающий себя певец имеет плёнку с записью своих лучших песен. И мои собеседники это уловили:
«Тогда, - говорят, - вы, может быть, попоёте нам с аккомпаниатором?»
«С радостью попою», - соглашаюсь я.
Пришёл-то я на телевидение не один, с пианисткой, которая знала мой репертуар.
Тогда я не догадывался, что работники музыкальной редакции устроили для себя заодно и бесплатную потеху. Ведь такого не бывает, чтобы к ним пришёл артист и под пианино начал в кабинете между столов петь и плясать. Представляю, как внутри они давились со смеху…
Наверное, это действительно выглядело комично, потому что сейчас, семь лет спустя, Леонтьев, рассказывая об этом, сам покатывался со смеху…
– Однако выпустить меня на экран редакция отказалась.
«С чем мы тебя покажем? Репертуар у тебя чужой. Песни старые. Оркестра при тебе нет. Тебе надо бы познакомиться с Тухмановым, может, он согласится написать новую песню специально для тебя».
В нашем эстрадном мире Давид Тухманов слывёт ловцом всего нового и интересного. Многие молодые артисты обратили на себя внимание именно исполнением его новых песен. Так что понятно, почему я волновался, когда на следующий день ехал к композитору (о нашей встрече договорилась редакция). Просто сотрясался от ужаса и никак не мог собраться: решалась в известном смысле моя судьба. Наверное, от этого нервного возбуждения я сразу же сморозил глупость. Тухманов спрашивает:
– Что ты можешь спеть?
И я, не уловив своей бестактности, отвечаю:
– Могу спеть песню Зацепина «Ищу тебя».
– Я, правда, её не знаю, - говорит Тухманов, - но когда-то слышал и, может быть, что-то подберу…
Я, значит, эту песню заголосил, а Давид подбирает на рояле мотив. Ну, ладно, кое-как с грехом пополам спел её, и тут жена Тухманова с мягкой иронией спрашивает:
– А вы не могли бы спеть какую-нибудь песню Тухманова?
– Ну, как же, как же, - наконец опомнился я. – Я ведь на конкурсе за песню «Памяти гитариста» первую премию получил.
Давид говорит: «Вот эту песню я знаю…»
Он сыграл, я спел.
– Он обиделся, что вы начали с Зацепина?
– Не думаю. Давид – мудрый человек. Наверное, ему было просто очень смешно, но он всё-таки сыграл Зацепина. Потом он поставил на вертушку какой-то фирменный диск и попросил потанцевать… Сейчас-то я понимаю, что ему нужен был выразитель музыки «диско», которая тогда заявляла о себе во всю мощь. Нужен был артист, который бы не только пел, но и двигался, актёрски играл, преподносил материал, как говорится, на всю катушку, со всех сторон, и уже не нужен был артист, который бы звучал только в записи…
– Вы в одиночку пляшете под вертушку перед в общем-то незнакомыми людьми, которые изучающе смотрят на вас. Как вы себя в тот момент чувствовали?
– Естественно, идиотом. Но плясал: слишком высока ставка.
Оказалось, старался я не зря. Давид очень быстро написал песню «Кружатся диски» («Песня дискжокея»), которая была сделана специально для меня. Мы её быстренько записала на радио, на фирме «Мелодия», её передали на иновещании, она пошла по дискотекам. Сразу все заговорили, что Тухманов снова нашёл кого-то, что это новая «звезда». Меня тут же записали для новогоднего «Огонька»…
– Добились-таки вы своего?
– Записать-то записали. Как я надеялся на ту ночь под 1980-й! Впервые на всесоюзном экране – и сразу в новогоднем «Голубом огоньке»! Неужели наконец-таки прорвался? Меня колотило от возбуждения! Да и вся наша группа с нетерпением ждала моего выступления. В то время мы, гастролируя в Москве, жили в гостинице «Бухарест». Новый год по традиции решили встречать в своём кругу. Однако я был настолько взвинчен, что не мог находиться на людях. Даже среди товарищей. Я заперся в своём номере, остался один на один с телевизором. Время шло, а меня на экране всё не было. Уже закончился «Огонёк», уже пели и плясали зарубежные артисты, а меня всё не было. Под утро ведущий объявил, что передача окончена, пожелал всем счастья и здоровья в Новом году, экран погас. А я на нём так и не появился!
Это был какой-то кошмар. Я был убит, раздавлен жестокой несправедливостью. Я ошалело смотрел в умолкший, погасший дурацкий «ящик» и не мог понять, почему так случилось, не знал, что предпринять.
Днём позвонили ребята из музыкальной редакции и всё объяснили. Мой номер, оказалось, вырезали за два часа до выхода в эфир. Большой телевизионный начальник, посмотрев смонтированный «Огонёк», возмутился: «О ком он поёт? О дискжокее? Мы что, лошади? Убрать!»
Возможно, он на самом деле впервые слышал слово «дискжокей», а может быть, ему не нравился общепризнанный во всём мире термин, обозначающий ведущего дискотеки…
Однако этого было достаточно, чтобы выбросить мой номер, и тем самым походя решить мою судьбу.
– Вы не сгущаете краски, Валерий?
– Нисколько. Такие жестокие удары могут сломить человека, подорвать его веру в собственные силы. А без веры в себя он уже ничего не сможет. Путь вверх окончен – можно только вниз.
– Тем не менее, вас этот удар не сломил.
– Слава богу, в меня поверил Давид Тухманов. Он специально написал цикл песен, с которыми я отправился летом восьмидесятого в Болгарию на международный песенный конкурс «Золотой Орфей» и завоевал там первый приз. Теперь уже Центральное телевидение в передаче из Варны вынуждено было показать и меня: как-никак первая премия. После возвращения из Болгарии у меня были концерты в Театре эстрады, в культурной программе Московской Олимпиады, начали выходить пластинки, нечасто, но всё-таки я стал появляться и на телеэкране.
– Короче, дело сдвинулось с мёртвой точки?
– Но каких нервов это стоило! Гастролируем, допустим, во Владивостоке, вдруг Центральное телевидение вызывает на запись. Беру больничный, отменяю концерты, мчусь через всю страну в Москву, записываюсь, возвращаюсь во Владивосток – в итоге мой номер из передачи вырезают. И так случалось много раз. И никто не объясняет, почему это произошло.
По-моему, трудно придумать что-нибудь более обидное и несправедливое для артиста, чем «рецензирование запретом». Когда в 1979 году я победил в Ялте, один из городских руководителей сказал:
– «Этого» к нам больше не пускать.
И на долгих шесть лет перед нами были закрыты ворота этого города. Только прошедшим летом «Эхо» пригласили на гастроли в Ялту. Вечером – концерты, днём мы купались, лазили в горы, я вот ногу растянул, до сих пор хромаю. Великолепно!
А в 1981 году меня «отлучили» от Москвы. Тогда на одном из наших концертов в Театре эстрады побывала, как нам позже сказали, «высокая» комиссия и что-то в нашем выступлении усмотрела. Когда есть горячее желание, всегда можно «что-то» усмотреть. Какая это была комиссия и что её не устроило в нашем выступлении, для нас так и осталось тайной, но в столице Леонтьев с той поры года три-четыре не выступал. Перестали меня посылать и на международные конкурсы за рубеж. Почему? Не знаю. Тайна.
И ещё тайна: почему на конверте дисков с моими записями печатают какие-то цветочки, а не мой портрет, на что, кстати, я имею право и что разрешается другим певцам и певицам.
– Ну, теперь-то, Валерий, вам грех обижаться. На Центральном телевидении вы частый гость, сейчас Москва предоставила вам самую престижную площадку – концертный зал «Россия». И за границу ездите.
– Всё верно, времена изменились. Но очень обидно сознавать, что признание твоего труда может затянуться или вовсе не состояться из-за того, что одного чиновника слишком поздно отправят на пенсию, а другого – не вовремя снимут с работы. Жаль терять на это драгоценное время, ведь оно невозвратимо. И когда мы теперь провозглашаем: гласность помогает развитию нашего общества, его движению вперёд, я знаю, в этом глобальном процессе будет учтён и мой личный интерес.
– Вы говорите «будет», значит, имеете в виду не прошлое, а будущее?
– Да, будущее. Я надеюсь, что специалисты, наконец, серьёзно проанализируют моё творчество. Пока что критики высказывались о нём информативно, чаще ругательно. Конечно, хулу читать неприятно, но я уже не чернею от горя. Я вовсе не напрашиваюсь на дифирамбы, я только хочу увидеть квалифицированный разбор своего труда. Даже за самую жестокую критику в ножки поклонюсь – лишь бы она была квалифицированной и объективной, а главное, на пользу.
– У вашего творчества, Валерий, масса почитателей – это ли не лучшая «рецензия» на него. Или вам мало?
– Почитатели – это совсем другое. Тем более что «почитатели» - понятие растяжимое. Одни ценят мой труд, получают удовольствие от моих концертов, благодарят, дарят цветы, просят автограф. Я им искренне признателен. Другие – одержимы какой-то болезненной страстью приобщиться к чужой славе, заявить этим приобщением о себе, а то и устроить скандал. Этих я боюсь. Когда-то читал, что в ванной комнате Джины Лоллобриджиды были установлены потайные телекамеры, - не верил. Теперь понимаю: правда. В Ленинграде мы обычно останавливаемся в гостинице при концертном зале. Она в первом этаже. Ночью встанешь – за окном вспышка «блица»: какой-то ненормальный не спал, дежурил, чтобы сквозь стекло сделать снимок, когда я не совсем одет. И находятся ещё более «мудрые», что покупают эти снимки.
Выступая на стадионах, я иногда держу в руке белый шарф. Он нужен как яркое цветовое пятно, иначе с огромного расстояния не разберёшь, что я делаю, как двигаюсь. Так вот, каждый раз по окончании концерта «поклонницы» подкарауливают меня и раздирают этот платок на сувениры.
Я понимаю Леонтьева. Пока мы беседуем, телефоны в его номере трещат не переставая. То и дело я вынужден выключать диктофон. Было бы ради чего прерывать беседу, а то какие-то приторно-сиропные излияния в любви, просьбы о свидании, о билете или пропуске на концерт и ещё чёрт знает о чём – с ума сойти.
И так каждый день. Когда же он отдыхает, где, как? Спрашиваю об этом.
– Иногда отпуск провожу с мамой в Ворошиловграде, запираюсь в квартире, смотрю телевизор, читаю книги. Мама готовит что-нибудь вкусненькое…
– Простите, Валерий, а как вы оказались в Ворошиловграде? Насколько помню, вы перебрались в Горький…
– Когда умер отец, я забрал маму к себе. Сейчас ей восемьдесят. Я всё время на гастролях. Представьте, каково ей одной сидеть в четырёх стенах, да ещё в таком возрасте! Да и мне не по себе: как она там, не болеет ли? Попросил поставить телефон, буду названивать ей из всех городов: маме приятно, мне спокойно. Три года просил, так ничего и не добился. И всегда один ответ, вернее, упрёк: «Вы многого требуете, мы первыми послали вас на международный конкурс. Это благодаря нам вы стали знаменитостью». Послать-то, говорю, послали, это верно, но пел всё-таки я. Да и при чём тут, кто кого куда послал. Мне просто нужен телефон. А они отвечают: будьте скромнее.
Тут как раз мы гастролировали в Ворошиловграде, там говорят: перебирайтесь к нам, телефон поставим. Вот «Эхо» и стало работать в Ворошиловградской филармонии.
– Несколько непонятен их интерес: зачем оказались нужны им вы, чужаки?
– Ну, это-то как раз просто. Хлопот с нами никаких – одни выгоды. Сейчас «Эхо» достаточно известно, популярность группы поднимает престиж филармонии. К тому же доход. В Ворошиловграде говорят: наш маленький заводик. Мы даём концерты на стадионах – это тысячи зрителей.
– С этим всё ясно. Вернёмся к нашей теме. Огульная критика, согласен, плохо, но вот такое беспардонное поклонение, Валерий, мне кажется, не лучше. С кем же вам хорошо?
– С композиторами, с которыми я работаю: Паулсом, Тухмановым, Шаинским, Пахмутовой. Мы понимаем друг друга, взаимно ценим и уважаем наш труд. Не скрою, мне трудно с ними работать, потому что слишком высоки требования, которые они предъявляют к исполнению своих песен. И это естественно: они авторы произведения, им хочется, чтобы смысл, который они вложили в него, был донесён до слушателя наиболее полно.
– Разрешают спорить?
– Конечно, если это идёт на пользу делу. Композиторы – авторы песни. Он предлагают материал. Я могу попросить что-то убрать, усилить акцент. И авторы, как правило, идут на разумные поправки. Работать с композиторами интересно. Это большая школа.
– Когда-то, отправляясь из Юрьевца в Москву «учиться на артиста», вы, Валерий, наверняка мечтали о чём-то конкретном. Это сбылось?
– Единственное, о чём я тогда по-дурацки мечтал: чтобы в киосках продавали мои открытки. Так как их не продают – можно считать, что моя мечта не сбылась. Если же вспомнить о выступлениях на лучших эстрадных площадках страны, на всесоюзном телеэкране, международных конкурсах, о том, что мною записано шесть «гигантов», а количество маленьких пластинок невозможно даже подсчитать, так как их печатают бесконтрольно, в общем, если всё это вспомнить, то, честно говоря, в те годы так высоко меня не заносили самые дерзкие мои фантазии.
– Когда-то вы завидовали более удачливым коллегам. А теперь?
– Из наших, пожалуй, уже никому.
– А из зарубежных?
– Иржи Корну. Хотел бы так же великолепно танцевать, как и он.
– Но он этому специально учился.
– Какое имеет значение – учился или не учился? Главное – делает своё дело великолепно. Конечно, у нас с ним разное амплуа, я больше пою. Но всё равно хотел бы уметь, как он.
– Валерий, вам тридцать семь лет, а ваш стиль…
– Вы хотите спросить, что я буду делать, когда меня остеохондроз замучает или радикулит? Ведь вы намекаете, что мне немного осталось?
– Я не сказал бы так резко, но мою мысль вы уловили в принципе верно…
– Так вот мой ответ. Во-первых, со мной пока всё в порядке. К тому же я не собираюсь навсегда оставаться в своём нынешнем качестве. В своё время мне дали кличку «дитя диско», подчеркивая этим, что, как только стиль «диско» выйдет из моды, сойду со сцены и я. Ажиотаж вокруг «диско» давно схлынул, а я всё-таки остался.
Сейчас на эстраде происходит некое смешение стилей. Стали возвращаться давно вышедшие из моды, а самые современные мирно сосуществуют с ними. Так бывает всегда перед рождением нового направления. Оно ещё неясно, ещё только пробивается к жизни, но грядёт обязательно. Вот, кстати, ещё одна из сложностей эстрады: быстротечность моды, частая сменяемость стилей. Чтобы не отстать, необходимо всё время быть в форме. Лёгкий жанр жесток, отставших не прощает.
– А могли бы вы заглянуть в своё более отдалённое будущее?
– Я сделал это четыре года назад. В 1982 году у меня обнаружили опухоль в горле. Голосовые связки – такой хрупкий и легко ранимый инструмент, что малейшая неточность при операции и… Ленинградский хирург Ральф Исаакович Райкин, родной брат Аркадия Райкина, провёл её блестяще, и я сохранил голос. Однако тот «звонок» заставил более трезво взглянуть на жизненные реалии. Слава, успех, - это сегодня. Завтра обстоятельства могут измениться. И я поступил в институт. Моя будущая специальность – режиссёр массовых представлений.
– Получится?
– Уже получается. Я давно режиссирую все выступления нашей группы. Был постановщиком других концертов.
На этом закончилась наша беседа.
А вечером был концерт. Пересказывать его – занятие непосильное, да и практического смысла в таком пересказе нет: телевизор покажет артиста в самых крупных планах, о которых в зрительном зале нечего и мечтать. Правда, выступление живого Валерия Леонтьева выглядит значительно интереснее, чем того, которого мы видим на телеэкране. Почему это происходит, я так и не понял. Может быть, оттого, что в концертном зале ты наблюдаешь не одного певца, а всё зрелище в целом. Может быть, тысячи зрителей, сидящих вместе с тобой, их реакция на происходящее, аплодисменты, возгласы, цветы помогают настолько проникнуться всем происходящим, что понемногу начинаешь ощущать себя соавтором чужого творчества. Не берусь утверждать это безоговорочно. Единственное, что могу сказать совершенно честно: раньше «экранного» Леонтьева я воспринимал с известной долей иронии, когда же увидел в концерте – понял и принял с благодарностью за доставленное удовольствие. Он честно, без поблажек к себе работал.
Когда после концерта я прошёл к Леонтьеву в гримёрную, он расслабленно сидел в кресле, мокрый от пота, в полном изнеможении. Я не стал досаждать расспросами и разговорами, просто поблагодарил и ушёл.
А во дворе концертного зала его ждала толпа поклонниц. Как я понял, на концерт они не попали, но были возбуждены предчувствием, что смогут лицезреть своего кумира хотя бы здесь. Многие сжимали в руках букеты цветов. Однако и теперь они не успели сделать этого. Прямо из служебного входа Леонтьев шагнул в стоявшую впритирку к дверям автомашину, и та, дико сигналя, рванула из дворовой западни.
Когда-то он мечтал о популярности, сегодня он рад ей, но бежит от слишком бурных её проявлений.




Послушайте симфонию весны.
Войдите в сад,
Когда он расцветает,
Где яблони,
Одетые цветами,
В задумчивость свою погружены.


Прислушайтесь…
Вот начинают скрипки
На мягких удивительных тонах.
О, как они загадочны и зыбки,
Те звуки,
Что рождаются в цветах!
А скрипачи…
Вон сколько их!
Взгляните…
Они смычками зачертили сад.
Мелодии, как золотые нити,
Над крыльями пчелиными дрожат.

Здесь всё поёт…
И ветви, словно флейты,
Неистово пронзают синеву…

Вы над моей фантазией не смейтесь.
Хотите, я вам «ля мажор» сорву?




Угораздило меня родиться
В этой безалаберной стране.
Я хочу быть перелётной птицей.
Зиму – там. А к дому – по весне.

Впрочем, это мне не угрожает.
Я же не какой-нибудь изгой.
Как ни хороша земля чужая,
Мне она не может стать родной.

Видно, мне ещё достанет лиха
На остаток века моего.
И придётся жить с неразберихой,
Как живёт в России большинство.




О свободе небывалой
Сладко думать у свечи.
– Ты побудь со мной сначала, -
Верность плакала в ночи.

Только я мою корону
Возлагаю на тебя,
Чтоб свободе, как закону,
Подчинился ты, любя…

– Я свободе, как закону,
Обручён, и потому
Эту лёгкую корону
Никогда я не сниму.

Нам ли, брошенным в пространстве,
Обречённым умереть,
О прекрасном постоянстве
И о верности жалеть!


Последние изменения: 2012-02-26, 11:32


Следующий пост: "Скорее бы лето - и в Киев!" (#28, 2012-02-15)
Предыдущий пост: "Не петь частушки по сегодняшним временам - роскошь" (#26, 2012-01-25)

Пост #27. Постоянная ссылка на пост: /pressa/post/kak-trudno-byt-soboj/

Решайтесь на cоздание сайта!

Контакты: